— Считай сама, голубушка, или дома правнуков заставь на счетах прикинуть, — ответил поп, еле скрывая усмешку. В этом месте он чуть-чуть не переиграл свою роль.
«Артист, да и только, — подумал снова Перинин о священнике. — И ведь не очень стар, подлюга. Настоящий Варвар. Грабит сотни людей — и хоть бы что, ненаказуем. Ограбленные им духовно и материально сами своими руками несут мзду. Разве за это наказывают?.. Нет, совсем не вредно будет снять у него подрядец на малевание…» — эта мысль не покидала Перинина и после обедни, когда он из церкви направился на станцию в буфет.
…В следующее воскресенье поп был в гостях у Анюты, и не один, а с церковным старостой, тучным, мордастым, отрастившим такие диковинные черные густые усы, каких нигде за все свои тридцать лет жизни Перинин ни разу не видел. С позволения старосты он за несколько минут карандашом набросал усатую физиономию, затем сфотографировал его и попа в отдельности, потом вместе с благодетельной хозяйкой.
Перинин, конечно, понял, что поп и староста пришли неспроста: он им нужен, — значит, надо знать себе цену, не продешевить.
Серьезный разговор состоялся немного позднее, за графином наливки, после того как втроем — поп, староста и Галактион Перинин — сходили в церковь, осмотрели и рассчитали весь объем предстоящих работ.
Имея обильную жатву с прихожан, поп захотел поразить высокой ценой молодого, казалось ему, неопытного в таких делах художника. Он в первом слове сказал:
— Пятнадцать тысяч!
— Мало! — отрезал Перинин. — По самым скромным моим расчетам, надо двадцать[1]
— Срок? — спросил поп и уточнил: — Срок работы и выдачи вознаграждения?
Перинин, не задумываясь, ответил:
— Июль, август, сентябрь. За работу? Аванс пять тысяч без отчислений. Остальные пятнадцать помесячно. Будем писать договор?
— Ни к чему, — сказал поп. — Мы без формальностей. Мы не обманем, ты нас не надуй.
— Избави бог! — в тон работодателю заявил Галактион.
— Сделаешь к воздвиженью, авансом можешь получить «пятерку» сейчас же, — сказал поп, доказывая свою деловитость и оперативный размах. — Староста, выдай ему под расписку полсотни сотенных бумажек и пусть завтра начинает. У нас все для начала работ готово: олифа, масло, белила, краски, кисти, сусальное золото — все есть в достатке.
— А чего не хватит, достанем, из-под земли, а достанем, — заверил староста, выкидывая из портфеля пачки денег.
Сделка состоялась. Попойка — тоже. Все были навеселе. Особенно поп, он выпивал изрядно, а закусывал набухшими в водочной настойке вишнями. Поэтому он был вдвойне пьян. Перинин, глядя на него, думал: «С таким батей можно дело иметь. Наверно, тысчонок десять в месяц улавливает с верующих, с живых и мертвых. А забулдыжка все-таки! Пьет и над старостой, над его усищами подтрунивает».
— Какие усищи! А? На две сапожных щетки материала, — острит поп и хохочет.
— Вы это из зависти, отец Александр. У вас-то бороденка, тьфу! Насекомой негде укрыться.
— Галактион, а Галактион, какое отличное имя! — бормотал поп. — Знаешь, что это по-гречески значит? А значит это «молочный». Молочный, а двадцать тысяч слупил. А? Нет креста на шее у «молочного». Покажи, расстегни ворот. Нет креста! Ну да хрен с тобой. К воздвиженью чтобы все было готово!..
— Не подведу.
— Думаю. Личная заинтересованность — стимул. Галактион? Слушай, молочный, подари мне эту карикатуру на Старостину личность, мы хоть с попадейкой похохочем…
— Пожалуйста.
— А вы, говорят, и стихиры слагаете?
— Вранье. Только эпитафии и эпиграммы. Лапидарным стилем.
— А ты что-нибудь лапидарное к этой роже присочини, повеселей, так сказать, для внутреннего употребления.
— Могу. Не смею ослушаться. Позвольте рисунок. В голове у Галактиона уже была об этом мыслишка и подходящие вертелись рифмы. К рисунку он добавил:
Поп захохотал, и от хохота колыхался у него живот. Староста стерпел шутку, только сгоряча налил еще всем по стакану из графина и первый молча выпил единым духом.
Ночью Перинин долго не мог уснуть. Анюта спьяну жарко дышала, разметав одеяло с горячего тела. Галактион ворочался с боку на бок, думал: «Узнают? Конечно, узнают… Исключат? Конечно, исключат. А может, не исключат? Буду защищаться. Двадцать тысяч — не козья рожа. Попробуй их студент заработать… Докажу, что я был прав. Церковь и конституция. Живопись, фрески — искусство. Верующие, дурман, опиум, ну и что? А я им на эти выпады (они будут, будут!) выложу главные козыри… Писал же Рафаэль богоматерь! А Микеланджело, а Леонардо? А наш Рублев, Симон Ушаков. Да их сотни знаменитых! А Васнецов и Нестеров… Что говорить, такой демократ, как Крамской, и тот в Петрозаводском соборе во весь купол изобразил Саваофа. А Боровиковский на Вологодчине целый Семигородний монастырь расписал!.. Не исключат. Отговорюсь. Сумею… Надо завтра эти пять тысяч отнести в сберкассу и — за дело!..»
Успокоив себя, Перинин заснул.
