Оказавшись в кабинете, Дирк Кортни остановился посередине и огляделся.
– Старик стал жить на широкую ногу, – усмехнулся он, сверкнув поразительно белыми зубами, и направился к одному из кожаных кресел, стоящему возле камина. – Налей-ка мне бренди с содовой, сынок.
Марк распахнул дверцу бара, замаскированного под книжную полку; из аккуратно расположенных рядов бутылок выбрал коньяк «Курвуазье», налил немного в бокал и, пшикнув сверху немного содовой, принес Дирку Кортни.
Отхлебнув, тот удовлетворенно кивнул, с надменной грацией отдыхающего леопарда развалился в большом кресле и снова оглядел кабинет. Его пристальный взгляд останавливался на каждой картине, на каждой ценной вещице, украшающей комнату, он задумчиво прикидывал их стоимость и следующий вопрос задал рассеянно, не очень-то интересуясь ответом.
– Так как, ты сказал, тебя зовут?
Марк шагнул в сторону, так чтобы ничто не мешало ему видеть лицо этого человека.
– Меня зовут Андерс – Марк Андерс, – ответил он, не сводя с собеседника внимательного взгляда.
В первую секунду имя не произвело на Дирка никакого впечатления, но потом лицо его резко изменилось, – казалось, он поражен. Страх снова в полную силу охватил Марка.
Когда Марк был еще маленьким, дед поймал в капкан совершавшего набеги на их хозяйство леопарда; и когда на следующее утро они пришли к тому месту, леопард бросился на них, натянув тяжелую цепь, и оказался всего в трех футах от Марка. Глаза мальчика и хищника были почти на одном уровне, и Марк на всю жизнь запомнил, каким злобным огнем полыхали глаза зверя.
Теперь он увидел то же самое: глаза Дирка пылали такой лютой, чудовищной злобой, что Марк невольно сделал шаг назад.
Это длилось всего мгновение: невыразимой, даже избыточной красоты лицо Дирка как по волшебству превратилось в омерзительную, уродливую морду – и тут же, не успел Марк сделать вдох, оно обрело прежний вид. Дирк заговорил спокойным, размеренным тоном, глаза подернулись дымкой, на лице застыло выражение вежливого равнодушия.
– Андерс, говоришь? Где-то я уже слышал это имя…
Он секунду подумал, словно пытался вспомнить, но не вспомнил и тут же забыл, как не стоящий внимания пустяк; он снова стал разглядывать висящую над камином картину Томаса Бейнса, но в ту же секунду Марк с полной уверенностью понял, что его смутные, бесформенные подозрения теперь подкреплены твердым, холодным фактом. Теперь у него уже не осталось никаких сомнений, что совершено ужасное злодеяние, что продажа Андерсленда и смерть его деда, похороненного неизвестно где, есть результат тщательно продуманного плана и что люди, которые пытались его убить на ледибургском нагорье и в заповеднике возле Чакас-Гейт, были посланы именно этим человеком.
Он понял, что установил наконец личность своего врага, но понял и то, что изловить его и воздать ему по заслугам одному ему окажется не по зубам, поскольку враг этот обладает такой силой и властью, что для него он практически неуязвим.
Он отвернулся, чтобы привести в порядок пачку бумаг на столе генерала, не решаясь еще раз посмотреть на врага, чтобы не выдать себя окончательно.
Один раз он уже опасно раскрылся, но это было необходимо, такой своевременной и спасительной возможности не следовало упускать. Раскрывшись, он заставил и врага сделать то же самое – Дирк тоже раскрылся перед ним, и Марк в этой схватке мог считать себя победителем.
Существовал еще один фактор, благодаря которому саморазоблачение Марка уже не выглядело самоубийственным. Дело в том, что прежде у него не имелось друзей, он был совершенно один, сейчас же Марк находился под крылом Шона Кортни.
Если бы его убили в ту ночь под Ледибургом или в районе Чакас-Гейт, то смерть какого-то безродного бродяги легко сошла бы убийцам с рук; теперь же его гибель или исчезновение немедленно привлечет внимание генерала Кортни. Марк сомневался, что Дирк Кортни позволит себе так рисковать.
Марк быстро поднял взгляд от бумаг, и от его глаз не укрылось, что Дирк Кортни снова наблюдает за ним, но теперь лицо его ничего не выражало, глаза были полуприкрыты, взгляд осторожен. Он начал было что-то говорить, но сразу замолчал: в коридоре за дверью послышались неторопливые, тяжелые шаги, и оба выжидающе повернули голову. Дверь распахнулась.
Шон Кортни, казалось, занял собой весь проем двери: макушка его почти касалась притолоки, а широкие плечи – ее боковин. Он остановился в дверях, обе руки положив на набалдашник трости и глядя в комнату.
Прежде всего его взгляд, конечно, устремился на высокую, элегантную фигуру сына, который поднялся с кресла. Шон сразу узнал его, и грубоватое, загорелое лицо его потемнело.
Они молча стояли друг против друга, и Марк поймал себя на том, что зачарованно наблюдает за игрой эмоций и чувств на их лицах, видя, как на них вновь проступают давние обиды, любовь и привязанность сына к отцу и отца к сыну… Чувства, которые давно уже убиты и похоронены, но теперь эксгумированы, вытащены на свет божий, как отвратительный полусгнивший труп, и кажутся еще более страшными оттого, что когда-то их наполняли силы и жизнь.
