Она вдруг с ужасом и со стыдом вспомнила весь тот эпизод. Унижение, которое она тогда испытала, оказалось настолько сильным, что и сейчас она потеряла присутствие духа, увяла, как роза в летнюю жару, и от жалости к самой себе ей стало трудно дышать. В тот день, когда это случилось, вместо безусловной поддержки, к которой она привыкла с раннего детства, отец сердито отчитал ее, заявив, что она ведет себя как избалованный ребенок и ему стыдно, что она злоупотребляет его влиянием и властью, а еще более стыдно, что она пользуется этим, не поставив его в известность, за его спиной, как он выразился.
Как всегда, гнев отца напугал ее, но не настолько серьезно. Прошло уже почти десять лет с тех пор, когда он в последний раз поднял на нее руку.
– Настоящая леди проявляет чуткость ко всем, кто ее окружает, независимо от цвета кожи, веры или общественного положения, – сказал он ей.
Она частенько слышала эти слова и раньше, и теперь ее испуг сменился раздражением.
– Да брось ты, папочка! Я давно уже не ребенок! – нетерпеливо отмахнулась она. – Он нахал и грубиян, черт возьми, а всякий, кто мне дерзит, должен быть наказан.
– Ты только что сделала два утверждения, – заметил генерал с обманчивым спокойствием, – и оба необходимо поправить. Во-первых, если ты сама ведешь себя грубо, то и в ответ всегда можешь нарваться на грубость. А во-вторых, ты все еще так и не повзрослела.
Шон встал с кресла, и она увидела, как он огромен – как столетний дуб, как гора.
– И еще одно маленькое замечание, – сказал он. – Настоящие леди не сквернословят, а ты у меня должна стать настоящей леди, когда подрастешь. Даже если мне придется вдолбить это в тебя силой.
Он схватил ее за руку, и вдруг ее охватило страшное смятение – она поняла, что сейчас произойдет. Такого с ней не случалось с четырнадцатилетнего возраста, и она верила, что больше не повторится.
Она попыталась вырваться, да не тут-то было, отец ее был невероятно силен. С легкостью подхватив дочь под мышку, он понес ее к кожаному дивану, и только теперь она в первый раз издала испуганный и возмущенный визг. А когда отец аккуратненько уложил ее к себе на колени и чуть не до самой головы задрал ей юбку, визг быстро сменился громкими страдальческими воплями. Под юбкой на ней были голубенькие крепдешиновые панталоны с бледными розочками как раз на интересующем его месте, и его жесткая и сильная ладонь принялась звонко шлепать по упругим выпуклостям ее попки. Он шлепал ее, пока она не перестала брыкаться, но только когда вопли стихли и перешли в душераздирающие всхлипывания, он опустил ее юбку.
– Если бы я знал, где его искать, я немедленно послал бы тебя к этому молодому человеку просить прощения, – спокойно сказал он.
Сторма вспомнила эту угрозу, и на мгновение ее охватила паника. Она-то знала, что ее отец вполне способен заставить ее просить прощения даже сейчас, и Сторме захотелось бежать из библиотеки куда глаза глядят. Ей потребовалось огромное усилие, чтобы взять себя в руки. Сторма снова гордо вздернула подбородок.
– Вы совершенно правы, – холодно сказала она. – Наем и увольнение слуг моего отца меня не касаются. А теперь, будьте так добры, пропустите меня…
– Конечно, прошу прощения.
Продолжая улыбаться, Марк сделал вызывающе низкий поклон и шагнул в сторону, давая ей пройти.
Вскинув голову и шурша юбкой, она прошла мимо Марка и в волнении подошла совсем не к той полке. Не сразу до нее дошло, что она якобы вдумчиво перелистывает ряд сброшюрованных экземпляров парламентских документов десятилетней давности, но в ошибке признаться не захотела, чтобы снова не попасть в унизительное положение.
В сердцах она стала думать, что бы еще такое сказать, как бы зацепить и унизить молодого нахала; в ее голове одна за другой рождались едкие, высокомерные фразы, но она их отбрасывала, пока не остановилась на одной из них.
– Я была бы вам очень признательна, если бы впредь вы обращались ко мне только в случае крайней необходимости… а сейчас я бы хотела побыть одна.
Она проговорила это, продолжая листать парламентские документы.
Ответа не последовало, и она надменно повернулась.
– Вы слышали, что я сказала? – спросила она. И растерянно замолчала.
В библиотеке, кроме нее, никого не оказалось. Он потихоньку ушел, и она даже не слышала, как щелкнула щеколда.
Он не стал дожидаться, чтобы она милостиво его отпустила… У Стормы даже голова закружилась от гнева. Теперь целая вереница блестящих и хлестких оскорблений дрожала на кончике ее языка, готовая сорваться с него, злость ее была густо сдобрена чувством бессилия и досады.
Надо что-то делать… на чем-то сорвать свою злость; она оглянулась: что бы такое разбить? Но вовремя вспомнила, что это библиотека ее отца, Шона Кортни, и все, что здесь есть, бесценно. И тогда Сторма стала искать в памяти ругательства погрязнее.
– Черт побери! – она топнула ножкой, но этого ей показалось мало, и тут она вспомнила любимое ругательство отца.
– Сукин сын! – прибавила она с рычанием, как это делал отец, и ей сразу стало легче.
