Слезы оросили и ослепили его глаза, струились по морщинистым, выжженным солнцем щекам, крупными, яркими каплями висели в его жесткой курчавой бороде. Такой тягостной, душераздирающей картины Марку еще не приходилось видеть – ему сразу захотелось отвернуться, но он не мог заставить себя это сделать.
– Налей мне выпить, сынок, – попросил Шон, а сам тяжело прошел к своему креслу, и одна слезинка упала ему на белую рубашку, оставив на ней темное пятно.
Марк сделал вид, что долго выбирает стакан и наливает из тяжелого графина виски. Когда тянуть было уже невозможно, он обернулся и увидел, что Шон Кортни сидит за своим рабочим столом.
В руке генерал держал белый, изрядно измятый, с влажными пятнами носовой платок; щеки его уже высохли, но воспаленные края век покраснели, а чудно сверкающий взгляд ясных синих глаз выглядел замутненным – в них все еще стояли слезы.
– Спасибо, Марк, – сказал генерал.
Марк поставил перед ним стакан, но тот к нему и не прикоснулся, молча посмотрел на него, а потом заговорил низким и хриплым голосом:
– Вот этими руками я вывел его на свет, у нас тогда не было рядом врача, я держал его в руках, еще скользкого от влаги и теплого… если бы ты знал, как я был горд тогда. Я носил его на плече, учил его говорить, учил держаться в седле, стрелять. Нет слов, чтобы объяснить, что чувствует мужчина, глядя на своего первенца.
Шон прерывисто вздохнул.
– Один раз я уже оплакивал его, оплакивал так, будто он и в самом деле умер; это было давно, много лет прошло.
Он глотнул виски и продолжил, но так тихо, что Марк едва разбирал слова.
– И вот он является и заставляет меня снова оплакивать его, еще раз.
– Простите меня, генерал. Я думал… я серьезно поверил, что вы собираетесь… вступить с ним в сделку.
– Эта мысль для меня оскорбительна, – так же тихо отозвался Шон, не глядя на Марка. – А теперь оставь меня, Марк, прошу тебя. Поговорим обо всем этом в другое время.
У двери Марк оглянулся, но генерал, казалось, уже забыл о его присутствии. Глаза его, все такие же замутненные, смотрели, казалось, куда-то далеко, за горизонт. Марк тихо закрыл за собой дверь.
Несмотря на обещание Шона Кортни снова поговорить с Марком о предложении Дирка, неделя шла за неделей, и ни разу за все это время генерал не произнес имени сына. Жизнь в Эмойени, казалось, идет своим чередом, все занимались обычными делами. Но случалось, что Марк по делу заходил к Шону в кабинет и видел, что генерал сидит за своим столом и о чем-то мрачно, болезненно размышляет, как некая хищная птица, сидя на ветке и свесив крючковатый нос. В такие минуты Марк потихоньку ретировался, щадя его в этом унынии и понимая, что он все еще скорбит по своему сыну. Марк прекрасно видел, что должно пройти время, прежде чем генерал будет готов обсуждать с ним это дело.
А тем временем и в жизни Марка произошли кое-какие изменения. Однажды вечером, скорее даже ночью, поскольку было уже далеко за полночь, Шон Кортни зашел в гардеробную и увидел, что в спальне горит свет и Руфь, подложив под спину подушки, что-то читает.
– Не надо было меня дожидаться, – мрачно сказал он. – Я мог бы поспать и на диване.
– А я предпочитаю, чтобы ты спал со мной, – ответила она и закрыла книгу.
– Что читаешь? – спросил он.
Она показала обложку:
– «Влюбленные женщины», новый роман Лоуренса.
Шон усмехнулся и стал расстегивать рубашку.
– Ну и как, автор тебя хоть чему-нибудь научил?
– Пока нет, но я не теряю надежды, – улыбнулась она, а он подумал, как молодо она выглядит, как она красива в этой ночной рубашке с кружевами. – А как ты? Закончил свою речь?
– Да, закончил, – ответил он и сел, чтобы снять сапоги. – Настоящий шедевр получился. Я порву этих сукиных детей на куски.
– Несколько минут назад я слышала мотоцикл Марка. Ты продержал его до полуночи.
– Он помогал мне проверять кое-какие цифры и просматривать официальный отчет парламента.
– Но ведь уже очень поздно.
– Он еще молод, – проворчал Шон. – И я плачу ему, черт побери, и немало.
Он взял сапоги и, тяжело ступая, прошел в гардеробную; хромота его сейчас, когда на ногах остались только носки, выглядела заметнее.
– А кроме того, я что-то не слышал, чтобы он жаловался.
Он вернулся уже в ночной рубашке и улегся в кровать рядом с ней.
– Если ты и дальше собираешься держать его здесь допоздна, было бы несправедливо каждую ночь отправлять его обратно в город.
– Что ты предлагаешь? – спросил он, заводя золотые часы и кладя их на прикроватный столик.
– Давай поселим его в доме привратника. Возни с этим будет немного, а дом все равно много лет пустует.
– Отличная мысль, – сразу же согласился Шон, нисколько не удивившись. – Он всегда окажется под рукой и сможет работать круглые сутки.
– А вы, оказывается, человек крутой, генерал Кортни.
Шон повернулся к ней и запечатлел на ее губах долгий поцелуй.
– Я рад, что ты это заметила, – прошептал он ей на ушко.
Руфь хихикнула, словно юная невеста.
– Я вовсе не это хотела сказать, – прошептала она в ответ.
– А давай-ка посмотрим, можем ли мы научить тебя кой-чему такому, что самому мистеру Лоуренсу не под силу, – предложил он.
