Заново побеленный и подновленный, обставленный мебелью, которая оказалась лишней в большом доме, этот одноэтажный домик показался Марку настоящим дворцом, тем более что в нем совершенно не обнаружилось тараканов и грызунов. До большого дома было меньше полумили, и рабочий день его стал совсем ненормированным, впрочем, как и у самого хозяина, а положение с каждым днем становилось все более надежным, естественно вписываясь в ритм жизни всего семейства. Круг обязанностей у него был широк. От Марка требовалось писать для Шона речи, собирать разного рода информацию, отвечать на письма и разбираться с прочей корреспонденцией, не столь важной, чтобы к ней прилагал руку сам генерал, а также с домашними счетами… А порой и просто сидеть рядом с Шоном Кортни, когда тому требовался собеседник, который умеет не только внимательно слушать, но и спорить и рождать новые идеи.
Тем не менее у Марка оставалось еще время для любимого занятия: чтения. На полках библиотеки в Эмойени стояли тысячи книг, и Марк пачками таскал их в свой «дворец» и читал допоздна, жадно поглощая все подряд: исторические труды, биографии, сатиру, политические трактаты, произведения Зейна Грея, Редьярда Киплинга, Райдера Хаггарда.
Потом в Эмойени вдруг воцарилась новая атмосфера возбуждения и переполоха: приближалось начало парламентской сессии. А это значило, что все обитатели дома должны сорваться с насиженных мест и ехать чуть ли не за тысячу миль в Кейптаун.
С легкой руки Руфи Кортни эта ежегодная политическая миграция называлась Великим треком[14]. Причем вполне оправданно, поскольку, кроме переезда всей семьи и пятнадцати старших слуг, на новое место переправлялись три автомобиля, дюжина лошадей, вся одежда, серебряная утварь, стеклянная посуда, бумаги, книги и другие не менее важные вещи, которые могут понадобиться для поддержания жизни всех членов семейства на надлежащем уровне в напряженное, длящееся несколько месяцев время социальной и политической активности в стране, когда Шон Кортни и его коллеги занимаются государственными делами. И еще это значило, что дом и усадьба Эмойени будут закрыты, зато откроется дом в районе Ньюлендс, у подножия Столовой горы.
В самый разгар этой лихорадочной деятельности в родные пенаты вернулась Сторма Кортни, завершив свой гранд-тур по Британским островам и континенту; ее и Ирен Лечарс в этой поездке сопровождала мать Ирен. В своем последнем письме к Руфи Кортни миссис Лечарс призналась в том, что она совершенно выбилась из сил, как физически, так и душевно. «Вы представить себе не можете, дорогая, какой страшный груз ответственности лег на мои хрупкие плечи. Мы объехали почти половину света, и везде за нами таскалась целая толпа нетерпеливых молодых людей – американцев, итальянцев, французов, все разные графы, бароны, сыновья богатых промышленников и даже сын диктатора одной из южноамериканских республик. Я все это время пребывала в таком напряжении, что однажды не выдержала и заперла обеих девочек в их комнате. И не сразу обнаружила, что они удрали через пожарную лестницу и танцевали до утра в каком-то неприличном boite de nuit[15] в Монпарнасе».
Как любящая жена, Руфь тактично не стала показывать этого письма мужу, и он с горячим нетерпением отца, слепо обожающего дочь и не подозревающего о ее недавних шальных похождениях, готовился к встрече.
Марка на этот раз не включили в число тех, кто участвовал в семейной суете; сидя у окна библиотеки, он наблюдал, как Шон усаживает жену в «роллс-ройс». Сам Шон нарядился, как жених, в темно-синий костюм с белой гвоздикой в петлице, накрахмаленный до хруста легкомысленный воротничок, пестренький шелковый галстук и лихо надвинул на бровь шляпу. Борода его была подстрижена и вымыта шампунем, в глазах сверкали радостные искорки в предвкушении долгожданной встречи; шагая вокруг машины к своему сиденью, он легко поигрывал тростью.
«Роллс-ройс» с урчанием уехал почти на два часа раньше ожидаемого прибытия в гавань к причалу № 1 почтового парохода. На почтительном расстоянии за ним следовал еще один «роллс-ройс», который понадобится для транспортировки багажа Стормы Кортни.
Марк пообедал в одиночестве в кабинете, потом продолжил работать, но никак не мог сосредоточиться – мешали мысли о грядущем прибытии вереницы машин и долгожданной путешественницы. И когда это наконец случилось, он поспешил к окну.
Сторму он увидел лишь мельком, когда она рука об руку с матерью простучала каблучками вверх по ступенькам парадного входа. За ними сразу же поднялся и генерал, торопливо выстукивая по мрамору концом своей трости и стараясь от них не отстать; он прилагал усилия, чтобы сохранить на лице суровое, жесткое выражение, но рот сам собой то и дело разъезжался в широкой сияющей улыбке.
Марк слышал смех и возбужденное бормотание слуг, собравшихся, чтобы поприветствовать юную леди в вестибюле, и ответный голосок Стормы, придающий новый, веселый оттенок модуляциям зулусского языка, когда она подходила к каждому из них по очереди.
