В Доме профсоюзов Йоханнесбурга собралась почти вся верхушка забастовщиков, чтобы встретиться с руководителями союзов других предприятий, которые к стачке еще не присоединились, но рассматривали возможности акций в ее поддержку. Сюда явились представители Объединения котельщиков, Союза строителей и смежных профессий, Союза типографских работников и еще с полдюжины других профессиональных союзов; разумеется, присутствовали и самые активные и энергичные лидеры забастовщиков: Гарри Фишер, Эндрюс, Бен Кэдди и многие другие.
В самый разгар горячей полемики по поводу стратегии классовой борьбы в здание ворвалась полиция. Услышав приближающийся грохот сапог по деревянной лестнице, все участники дискуссии страшно переполошились.
Во главе стола, за которым шло заседание, сгорбился в кресле Гарри Фишер; спутанные жесткие волосы свисали ему на лоб, а засученные рукава его рубашки обнажали толстые волосатые руки с просунутыми за подтяжки большими пальцами.
Не растерялся лишь он один. Быстро наклонившись над столом, он схватил резиновую печать Высшего совета исполнительного комитета и сунул ее в карман. Как только винтовочные приклады застучали в закрытые двери зала заседаний, Фишер вскочил и двинул плечом в закрытое ставнями окно. Оно распахнулось, и с удивительным для такого большого человека проворством он пролез в проем.
Фасад Дома профсоюзов обильно украшала изысканная чугунная решетка, и здесь было за что ухватиться. Словно большая горилла, Фишер стал карабкаться вверх; добравшись до выступа третьего этажа, он двинулся к углу здания.
Снизу послышался грохот переворачиваемой мебели, громкие крики полицейских офицеров, объявляющих приказ об аресте, и возмущенные крики рабочих вожаков.
Прижавшись спиной к стене и расставив для равновесия руки, Гарри Фишер заглянул за угол, на главную улицу города. Там оказалось полно полицейских в форме, к которым быстро подтягивались другие отряды. Какой-то офицер, размахивая руками, отправлял своих людей в боковые улочки, чтобы полностью окружить здание. Гарри Фишер отпрянул и огляделся, ища возможности для бегства.
Возвращение через другое окно выглядело бессмысленным – по всему зданию раздавался топот сапог и повелительные крики.
В пятнадцати футах внизу находилась крыша склада бутылок и лавки товаров повседневного спроса, но проход между домами в ширину составлял не более десяти футов, а сама крыша состояла из оцинкованного гофрированного железа. Если он прыгнет, грохот раздастся такой, что отовсюду немедленно сбегутся полицейские. Но оставаться здесь тоже нельзя. Еще несколько минут – и здание будет окружено.
Фишер стал осторожно, бочком продвигаться к ближайшей водосточной трубе; добравшись, полез по ней вверх. Вот и карниз – здесь ему пришлось изогнуться назад, чтобы ухватиться за край водосточного желоба; оттолкнувшись ногами, он повис на руках. До земли было футов пятьдесят; желоб скрипел, проседая под его весом, но, кряхтя и напрягая все силы, он подтянулся, ухитрился зацепиться за желоб локтем и, извиваясь, перевалился через карниз.
Тяжело дыша, Гарри Фишер медленно прополз по самому краю крутой остроконечной крыши и заглянул вниз, на главную улицу. Как раз в это время полицейские начали выводить через парадный вход вожаков забастовки.
Пятьдесят констеблей в шлемах, с винтовками в положении «на плечо» построились на дороге, образуя каре, внутрь которого втолкнули забастовщиков. Некоторые из арестованных остались без головных уборов и пиджаков.
На тротуарах уже собиралась толпа, с каждой минутой становясь все гуще. Весть об аресте лидеров профсоюзов криками передавалась от двери к двери, и из каждого переулка спешили зеваки, чтобы поглазеть на это зрелище.
Пока арестованных выводили, Гарри Фишер насчитал их двадцать человек.
И тут настроение толпы стало меняться.
– Правильно, товарищи, это именно то, что нам надо, – пробормотал Гарри Фишер и пожалел, что его нет среди массы обывателей внизу и некому их возглавить.
Толпа сердито напирала на полицейские позиции; люди переговаривались с арестованными, свистели и улюлюкали в ответ на приказы разойтись, выкрикиваемые в мегафон офицером.
Тогда в шеренгу выстроились конные полицейские и двинулись на толпу, оттесняя людей назад.
Когда вывели последнего арестованного, конвой зашагал быстро, стараясь сохранять строй, внутри которого двигались сбившиеся в кучку подавленные забастовщики.
Кто-то запел «Красное знамя», но голоса, подхватившие песню, были негромкие и пели нестройно. Скоро конвой удалился в сторону крепости. Среди арестованных оказались не только большинство вожаков забастовки, но и все умеренные, из тех, кто ее поддержал, но не советовал прибегать к насилию, выступал против нарушения закона и не поддерживал революцию с ее кровавыми жертвами.
