И вдруг все это резко изменилось. С тех пор как они прибыли в Кейптаун, она ни разу не улыбнулась ему, ни разу с ним не заговорила. А Ирен Лечарс, которая намеревалась гостить в доме генерала все четыре месяца, переночевала и наутро первым же пароходом отправилась домой.
Ее имя больше не упоминалось, а враждебность Стормы по отношению к Марку оказалась настолько глубока, что она даже не выносила его присутствия в одной с ней комнате.
Теперь Марк осторожно, словно вор, пробрался в ее художественную мастерскую, не в силах устоять перед соблазном хотя бы мельком взглянуть, насколько она продвигается на своем последнем полотне.
Окна, ради лучшей освещенности студии сделанные огромными, до самого пола, выходили на север и смотрели прямо на гору. Мольберт Стормы стоял посередине голого, ничем не застланного пола. Мебели практически не было, за исключением табуретки, заляпанного пятнами краски столярного верстака и кресла на подиуме – для натурщиков.
Вдоль стен стояли холсты в подрамниках самых разных размеров и форм, в основном пустых. Однажды, еще в период их своеобразной дружбы, она даже попросила Марка помочь ей сколачивать подрамники. Вспомнив об этом, он вздрогнул, и у него больно сжалось сердце; контролером качества она оказалась весьма строгим, придирчиво и дотошно проверяла каждое сочленение, каждый гвоздик и требовала, чтобы все было доведено до совершенства.
Холст выглядел уже почти законченным, и Марк даже удивился, что она успела за последние несколько дней найти время для такой большой работы. Он понял, что недооценивал ее. Сторма по утрам работала, тогда как он считал, что она нежится в постели… Все его внимание захватила картина.
Сунув руки в карманы, он стоял перед холстом, и теплая волна радости разливалась по всему его существу.
На картине изображалась окруженная деревьями и освещенная пятнами солнечного света лесная поляна. На поляне стояла скала, а рядом находились две фигуры: женщина в белом платье нагнулась к земле, собирая букет диких цветов, а сидящий неподалеку мужчина смотрел на нее, прислонившись спиной к стволу дерева.
Марк видел, как далеко продвинулась художница на этом полотне по сравнению с прежними ее работами. Несмотря на то что сюжет картины был прост, она возбудила в нем такое сильное чувство, что перехватило дыхание. Это был благоговейный трепет перед удивительным талантом, благодаря которому была создана столь замечательная работа.
Не сводя восхищенного взгляда с картины, он размышлял, как ей удалось преобразить, облагородить реальность, ухватить самую ее суть и превратить в исполненное глубочайшего смысла событие.
Марк удивлялся способности даже неискушенного человека всегда видеть истинный талант – так, например, тот, кто никогда прежде не видел фехтовального поединка, после первого же обмена ударами распознает выдающегося фехтовальщика; он сам совершенно не разбирался в живописи, но до глубины души оказался тронут, когда на холсте перед ним открылась истинная красота.
За спиной Марка клацнула щеколда, и он круто развернулся. В студию вошла Сторма. Девушка заметила его не сразу. А увидев, резко остановилась с изменившимся лицом. Она замерла на месте.
– Что вы здесь делаете? – глухо спросила Сторма.
Ответить ему было нечего, но состояние, которое он пережил, глядя на картину, все еще сохранялось в его душе.
– Думаю, когда-нибудь вы станете большим художником, – сказал он.
Она молчала: неожиданный комплимент, да еще такой искренний, застал ее врасплох. Она невольно посмотрела на картину. Враждебность и высокомерие сразу испарились.
Перед ним стояла совсем еще юная девушка в мешковатом, заляпанном масляной краской халате; на щеках ее вспыхнул легкий румянец удовольствия.
Такой он ее еще не видел – простой, открытой и совершенно незащищенной. Словно на мгновение она отворила перед ним тайники своей души, позволив на секунду заглянуть и увидеть хранящиеся там сокровища.
– Спасибо, Марк, – тихо сказала она.
Теперь Сторма предстала совсем другой – не блистающей великолепием бабочкой, не избалованной и капризной богатой девчонкой, нет, перед ним стояло существо с глубокой, щедрой и теплой душой.
Чувство, которое он испытывал в эту минуту, должно быть, отразилось на его лице – он чуть не поддался желанию обнять ее и крепко прижать к груди. Словно поняв его намерение, она смущенно и неуверенно сделала шаг назад.
– Хотите легко отделаться? – спросила она, и снова непроницаемая завеса скрыла потаенные уголки ее души, а в голосе зазвучали знакомые стальные нотки. – Это моя личная комната, даже отец не осмеливается заходить сюда без моего позволения.
Перемена была потрясающая. Словно великолепная актриса мгновенно перевоплотилась в привычный ей образ, даже каблучком топнула.
Это показалось Марку совершенно нестерпимым.
– Этого больше не повторится, – сказал он, больше не церемонясь. И шагнул к двери, чуть не задев ее; он так разозлился, что его бросило в дрожь.
– Марк! – властно остановила она его.
