– Пока? – ухватилась она за это словечко. – А потом когда-нибудь, а?
– Ну, когда-нибудь… – согласился он. – Когда пойму, чего хочу от жизни и как этого буду добиваться.
– Я буду ждать тебя, – сказала она и сделала храбрую попытку улыбнуться сквозь слезы. – Я тебя буду ждать, Марк.
– Нет! – тревожно воскликнул Марк.
Каждый нерв его с болью отозвался на это обещание бедной девушки. Он собрал все свое мужество, чтобы прийти и сообщить ей о своем твердом решении, а тут, похоже, выходит, что все старания оказались напрасны.
– Бог его знает, как долго это продлится, Марион. Ты еще встретишь десятки достойных молодых людей… ты же такая милая, добрая, ты умеешь любить…
– Я буду ждать тебя, – твердо повторила она.
Кажется, она немного успокоилась, черты лица снова обрели обычную приятность, а поникшие плечи расправились.
– Прошу тебя, Марион… Ну что ты говоришь? Это несправедливо, ты заслуживаешь лучшей доли.
Марк отчаянно пытался переубедить ее, вместе с тем понимая, что потерпел страшную неудачу. Но она в последний раз от всей души шмыгнула носом, сглотнула, словно в горло ей попал камень, и от ее несчастного вида не осталось и следа. Она улыбнулась, смаргивая с ресниц последние капли слез.
– Это совсем не важно. Я же очень терпеливая. Вот увидишь, – с довольным видом сказала она.
– Да ты не понимаешь… – Марк пожал плечами с беспомощным отчаянием.
– Нет-нет, я все понимаю, Марк. – Она снова улыбнулась, как снисходительно улыбается мать, глядя на капризного ребенка. – Когда будешь готов, возвращайся ко мне.
Она встала и пригладила помявшуюся юбку.
– Ладно, пошли обедать, нас, наверно, уже заждались.
Место Сторма выбирала с особенным тщанием. Ей хотелось поймать на полотне игру дневного света, облака, бегущие над нагорьем, чтобы одновременно видеть теснину и чтобы центром всей композиции стал этот белый от пены поток падающей воды.
Еще ей хотелось видеть внизу дорогу на Ледибург, но так, чтобы ее не мог заметить праздный наблюдатель.
Она устроилась на краю небольшой площадки, образованной складкой почвы неподалеку от восточного пограничного столба Лайон-Коп, расположившись так, чтобы ее фигурка с мольбертом выглядела как можно более живописно. Но, едва приняв изящную позу – с палитрой в левой руке и с кистью в правой, она бросила взгляд на необъятный простор, увидела лес вдалеке и высокое небо, уловила игру света, золотистый оттенок бирюзового неба, и красота открывшегося перед ней вида захватила ее.
Куда только девалась театральность ее позы… Сторма принялась работать, то и дело склоняясь к палитре, чтобы поточнее оценить правильность оттенка смешанных красок; она двигалась словно храмовая дева, исполняющая перед мольбертом медленный ритуальный танец и приносящая свою жертву богам.
Сторма настолько погрузилась в работу, что отдаленный треск мотоцикла не проник сквозь шелковый кокон сосредоточенности, который она сплела вокруг себя.
Пришла она сюда неспроста: ей втайне хотелось подкараулить Марка. Но когда она заметила его, он уже чуть не проехал мимо. Освещенная мягким золотом вечера, Сторма застыла с высоко поднятой кистью в руке, являя собой картину куда более поразительную, чем сама могла бы создать со всем своим мастерством.
Пыльная дорога вилась в пяти сотнях футов внизу, делая свою первую петлю вверх по склону нагорья; когда Марк свернул, он, естественно, заметил маленькую изящную фигурку на самом краю.
Над нагорьем плыли облака, и сквозь разрывы между ними прорывались длинные сияющие лучи низкого солнца, падающие на долину; один из лучей вдруг полностью осветил Сторму.
Она стояла неподвижно и смотрела на него сверху, не подавая вида, что узнала, не взмахнув приветственно рукой.
Он съехал с дороги на обочину и остановился, сидя верхом, широко расставив ноги и сдвинув на лоб мотоциклетные очки.
Не двигаясь, она продолжала стоять и глядеть на него; он делал то же самое. Наконец Марк пошевелился, как будто собираясь опять завести мотор. Сторма растерялась, и ее охватил испуг, словно у нее пытались отнять что-то ей дорогое; впрочем, ни в лице, ни в позе ее это никак не отразилось.
Она напрягла всю свою волю в попытке внушить ему то, что хотела сказать, и он снова застыл и посмотрел на нее.
«Иди же сюда, иди ко мне!» – мысленно звала она его.
Он нетерпеливым, чуть ли не вызывающим жестом стащил с головы очки, а с рук – перчатки.
Сторма невозмутимо повернулась к мольберту, и на полураскрытых губах ее, как солнечный лучик, заиграла тайная полуулыбка; она не смотрела, как он карабкается наверх, цепляясь за желтую траву, доходящую до колен.
За спиной она услышала его дыхание, почуяла его запах. Он обладал особым запахом, она давно уже это усвоила: каким-то мучнистым, немного напоминающим запах щенка-сосунка или свежевычищенной кожи. Ее бросило в жар, кожа на спине приобрела особую чувствительность, дышать стало трудно и даже несколько больно.
– Красиво, – сказал он.
