В четырех или пяти милях отсюда, приютившись под защитой нагорья, стояла ферма под названием Теунис-Крааль, где в одно прекрасное, знойное летнее утро на медной кровати в гостиной он родился, а с ним и его брат-близнец Гаррик. Мать умерла при родах, Шон ее никогда не видел. Гаррик до сих пор там живет; в окружении своих книг и бумаг он обрел наконец душевный покой и чувство самоуважения. Шон улыбнулся, вспомнив о брате; он любил и жалел близнеца, и в этих чувствах содержалась немалая доля старой вины перед ним. Каким бы стал Гаррик, если бы Шон случайным выстрелом не раздробил ему ногу? Поскорее отбросив эту мысль, он повернулся в седле, чтобы оглядеть свои владения.
Многие тысячи акров своей земли Шон засеял акацией, что стало основой его состояния. С того места, где он сидел, неподалеку от железнодорожной товарной станции города виднелись строения лесопильных заводов, склады пиломатериалов, и Шон снова почувствовал удовлетворение, оттого что жизнь его не прошла понапрасну, а его начинания были вознаграждены успехом. Улыбнувшись, он чиркнул спичкой по сапогу, закурил длинную черную сигару и уселся поудобнее.
Шон решил еще немного растянуть удовольствие – такие минуты самоудовлетворенности случались редко. Ему не очень хотелось сейчас думать о своих самых насущных проблемах.
Блуждающий взгляд его прошел по крышам раскинувшегося внизу Ледибурга и добрался до некрасивого строения из стали и оцинкованного листового железа; оно торчало так высоко, что любой дом в долине по сравнению с ним смотрелся карликом, даже внушительное четырехэтажное здание нового Ледибургского сельскохозяйственного банка.
Корпус сахарного завода походил на языческого идола, безобразного и жадного, вцепившегося в землю на краю аккуратных плантаций сахарного тростника, которые раскинулись до самого горизонта, густым ковром покрывая низкие пологие холмы. Словно океанские воды, ветер волновал эти плантации, посаженные для того, чтобы кормить этого вечно голодного идола.
Шон нахмурился, собрав в складки кожу на лбу над большим носом, похожим на клюв хищной птицы. Его земли насчитывали тысячи акров, а земли человека, который когда-то был его сыном, раскинулись на десятки тысяч.
Жеребец под ним словно почувствовал смену настроения всадника: подтянулся, часто закивал головой и стал перебирать ногами, готовый бежать вперед.
– Спокойно, мальчик, спокойно, – проворчал Шон и потрепал его по холке.
Сейчас он поджидал этого человека, явившись на рандеву, как всегда, пораньше. Он любил являться первым, чтобы приходили к нему, а не наоборот. Это был старый прием: гостем на данной территории казался не он, а другой, вдобавок у ждущего есть время подумать, привести в порядок мысли, постараться предугадать поведение будущего визави.
Место и время встречи он выбирал очень тщательно. Мысль о том, что Дирк Кортни снова вторгнется в его владения и явится к нему в дом, была ему отвратительна. Ореол зла окружал этого человека, который, казалось, мог заразить все вокруг, а Шону очень не хотелось, чтобы зло запятнало святая святых всей его жизни – имение Лайон-Коп. Шон не желал, чтобы этот человек даже ступал по его земле, поэтому и выбрал для встречи небольшой пограничный участок, непосредственно примыкающий к владениям Дирка Кортни. Он длился всего полмили, и только здесь Шон велел натянуть колючую проволоку.
Будучи сам скотоводом и большим любителем лошадей, Шон терпеть не мог колючую проволоку, но тем не менее между его землей и землей Дирка Кортни она была натянута. И когда Дирк прислал ему записку с просьбой о встрече, Шон выбрал именно это место: здесь их станет разделять изгородь.
Вторую половину дня для встречи Шон выбрал тоже не случайно. Низкое солнце окажется у него за спиной и станет светить в глаза этому человеку, когда он поднимется к нему по склону нагорья.
Шон достал из жилетного кармана часы: уже без одной минуты четыре, а встреча назначена ровно в четыре пополудни. Он посмотрел вниз, окинул взглядом долину и нахмурился. Склон внизу пуст, дорога просматривается до самого города. Она оставалась пустой с той минуты, как полчаса назад юный Марк, оставляя пыльный след, протарахтел по ней на своем мотоцикле.
Шон перевел взор дальше, туда, где по ту сторону города высились белые стены великолепного особняка, который построил Дирк Кортни, вернувшись в эту долину. Он назвал его Грейт-Лонгвуд – помпезное имя, под стать помпезной постройке.
Шон не любил смотреть на этот дом. Ему казалось, что он окружен той же, мерцающей даже в дневном свете аурой зла, такой плотной, что ее можно даже потрогать; кроме того, он много всякого слышал об этом доме – любители сплетен с горящими глазами пересказывали, что происходит под его крышей по ночам.
Он верил, что в этих рассказах много правды. Иными словами, он хорошо знал и глубоким чутьем, которое некогда называлось любовью, понимал человека, который давно перестал быть его сыном.
