Сторма Кортни увидела, что он направляется к ней, и сразу поняла, что сейчас произойдет. Она попыталась встать, но неуклюжее тело плохо слушалось, большой живот тянул вниз, как якорь.
– Ну-ка, поцелуй меня, бедолагу! – крикнул Дерек, обнимая ее длинной лапищей, рыжеволосой и красной, как вареный рак.
Пот на его лице, холодный как лед, размазался по ее щеке, от него несло пивом и лошадью. Раскрыв губы, Дерек присосался к ней на глазах у Ирен Лечарс и еще четырех подруг с мужьями, на глазах ухмыляющихся конюхов и сидящих на веранде членов клуба.
В отчаянии у Стормы мелькнула мысль, что еще секунда – и ей сделается дурно. К горлу подступила кислая тошнота, сейчас на глазах у всех ее вырвет.
– Дерек, что ты делаешь… в моем положении! – лихорадочно прошептала она.
Но он крепко держал ее одной рукой, а другой схватил бутылку пива, которую на серебряном подносе подставил ему официант в белоснежной курточке, и, презирая стаканы, припал губами прямо к горлышку.
Она попыталась освободиться, но силы были неравны, и он с легкостью удерживал ее, небрежно прижимая к себе…
– Ну поцелуй же меня, бедолагу! – снова проорал Дерек, громко отрыгнув прорвавшийся наружу воздух.
И все засмеялись, прямо как придворные над шуткой короля. Старый добрый Дерек. А что, имеет право, ему закон не писан… эх, старина Дерек!
Он отставил пустую бутылку.
– Храни, пока я не вернусь, женушка! – захохотал Дерек.
Красной лапищей со сбитыми костяшками он схватил Сторму за грудь и больно сжал ее. От унижения и ненависти она ощутила холод, дрожь и слабость.
У нее и прежде много раз бывали задержки, и Сторма не очень обеспокоилась, пока это не случилось и на второй месяц и в ежедневнике не появился еще один пропуск. Она хотела было рассказать об этом Марку, но как раз в тот день они и поссорились. Сторма все-таки надеялась, что все само собой рассосется, но проходили недели, и случившееся предстало перед ней во всей своей чудовищной грандиозности, как ни пыталась она спрятаться в своем замке из золота и слоновой кости. Такое нередко случалось с другими девушками, обыкновенными, простыми работницами, но только не со Стормой Кортни. Такие, как Сторма, живут по иным правилам.
Когда сомнений совсем не осталось, Сторма прежде всего подумала про Марка Андерса. Страх острыми колючками впился в ее сердечко, и ей сразу захотелось броситься к нему, обвить руками его шею, припасть к его груди. Но присущая всем Кортни упрямая и необузданная гордость подавила этот порыв. Не она к нему, а он должен прийти к ней. Она твердо решила, что это он должен явиться и принять ее условия, – она не собирается менять правила, которые сама для себя придумала. Но при одной мысли о Марке, даже в ее душевном смятении, сердце Стормы сжималось, ноги дрожали и все тело слабело.
Когда в первый раз Сторма ушла от Марка, она каждую ночь беззвучно плакала – и вот теперь плакала тоже. Узнав, что в потаенных глубинах ее организма растет его ребенок, она тосковала по нему еще больше. Но извращенная, уродливая гордыня вцепилась в нее, как бульдог, и не желала ослабить своей хватки. Сторма даже не сообщила Марку о своем положении. «Не надо меня дразнить, Марк Андерс!» – предупреждала она его.
А он не послушался. За такое своеволие она возненавидела его, то есть именно за то, за что и полюбила. И теперь уже не могла пойти ему навстречу.
Еще она много думала о своей матери. Между ними существовала большая душевная близость, Сторма всегда могла положиться на мать: на ее верность, жизненный опыт и здравый смысл. Но она цепенела при мысли о том, что, стоит только рассказать обо всем матери, это сразу станет известно отцу. Руфь Кортни ничего не таила от мужа, как и он от нее.
Сердце Стормы трепетало, стоило ей лишь подумать, что случится, когда отец узнает о ее незаконном ребенке. Любовь Шона к дочери была огромна, он потакал ей во всем, и тем ужаснее окажется его гнев и ее расплата.
Она понимала, что Марку тогда придет конец – отец его уничтожит. Он слишком силен, слишком настойчив и целеустремлен, и Сторма сомневалась, что сможет утаить от него имя Марка. Если надо, он выжмет из нее имя коварного соблазнителя.
Она прекрасно знала о привязанности отца к Марку Андерсу, это понимал всякий, кто видел их вместе, но этого было недостаточно, чтобы спасти его, да и ее тоже.
Отношение Шона к дочери руководствовалось железными правилами поведения и патриархальными взглядами, которые не оставляли свободы для маневра. Марк Андерс преступил эти правила, и Шон уничтожит его, несмотря даже на то, что всем сердцем полюбил этого молодого человека, а следовательно, он уничтожит часть собственной души. Он отречется и от собственной дочери и выгонит ее из дому, даже если погубит себя от горя.
Поэтому ради отца и ради Марка Андерса ей ни в коем случае нельзя искать утешения и помощи у матери.
И тогда она обратилась к Ирен Лечарс, которая с растущим ликованием слушала путаные объяснения Стормы и предвкушала новые забавы.
– Глупышка, разве ты ничего не принимала, чтобы предохраниться? – спросила Ирен.
