— Если так, то я еще больший дурак, ибо свобода не добродетель сама по себе. Она дает лишь ложную веру, будто ты неприступен и независим. Даже звери не готовы нырнуть в эту лужу. Нет, если я чего и жажду, то ответственности. Конца интриг, лжи сказанной мысленно и лжи, сказанной окружающим. Конца бесконечных игр в безупречные дела, во внешнюю праведность, за которой таятся низменные желания. Жажду признаться в трусости, и пойми меня, Каладан: все мы трусы.
По непонятной Вренеку причине такой ответ расхолодил Каладана. Они шагали, уже не обмениваясь репликами. И, когда солнце бледным шаром повисло на юго-западе, а день начал уступать место сумеркам, они увидели Крепость Драконс.
Вренек всматривался в высокие стены и ворота, видел свежие земляные насыпи там и тут за бастионами. Здесь также было много воронов. В конце дня они взлетят с непонятных холмиков и сядут на лесные ветви.
Каладан Бруд сказал: — Лорд Аномандер, что ты будешь делать, если однажды обнаружишь себя в роли короля или даже бога?
— Если таковой день наступит, — отвечал Первый Сын, — я буду оплакивать мир.
Ворота раскрылись перед ними. Показался мужчина, пожилой и в мундире солдата; Вренек увидел на лице удивление и радость, когда Аномандер обнял его.
Проходя под аркой, заметил Вренек, Каладан замешкался, подняв глаза и читая непонятные письмена.
Через миг они были во дворе, он увидел Сендалат, а та бросилась к Вренеку с криком, будто мать к сыну.
Из узкого окна комнаты, которую когда-то называл своей Аратан, Зависть и Злоба смотрели на гостей.
— Там лорд Аномандер, — сказала Злоба.
Зависть кивнула. — Второго не знаю. У него манеры животного.
— Первый Сын нашел зверька.
— Однажды, — заявила Зависть, — я женю на себе Аномандера. Заставлю склониться.
Злоба фыркнула: — Если заставишь, то сломаешь.
— Да, — воскликнула Зависть, — сломаю.
— Что за уродливый мальчишка, — заметила Злоба, и ее затрясло.
Зависть всматривалась в происходящее внизу. — Он будет жить здесь. У Сендалат — наверное, он из Абары Делак.
— Не люблю его. От него глаза болят.
В один миг сестры увидели внезапное расширение ауры ребенка, в ней множество фигур, спаявшихся и перетекающих одна в другую, и все они подняли взоры к башне.
Нежеланные гости явились в Дом. Девицы спряталась в свои норы.
Придворный поэт Харкенаса удалился из палаты, и в повисшей тишине Райзу Херату казалось: Галлан унес с собой все возможные слова, все разумные мысли. Волшебство еще клубилось в комнате, тяжелое и закрученное, будто дым из жаровен. Кедорпул, сидевший на скамье у стены, прижался к вытертому гобелену и сомкнул глаза. Эндест Силанн, побледневший, хотя кожа его была эбеново-темной, сел на ступень помоста, сложив руки на коленях, глаза устремлены на них с неотрывным ожиданием.
Стоявший напротив двери, через которую вышел Галлан, лорд Сильхас всматривался в струйки магии, еще плывшие над плитами пола. Руки его были скрещены на груди, осунувшееся лицо лишено выражения.
— Двор Магов, — сказал, не открывая глаз, Кедпорпул. — Что ж, смелое дерзание.
Райз потер лицо, однако оно казалось онемевшим — словно он актер какого-то спектакля, истина скрыта за толстым слоем грима, а впереди необходимость брести через пьесу, полную лжи и написанную глупцом.
— Почему это еще здесь? — удивился Сильхас Руин.
— Перерезана струна, — чуть помешкав, ответил Силанн, щурясь на руки. — Он оставил ее блуждать, как потерянное дитя.
Сильхас обернулся к молодому священнику. — Зачем же?
— Доказать обман, — ответил Кедорпул, когда стало очевидным, что Силанн не хочет говорить. — Что мы можем контролировать эту силу. Придавать ей форму по своей воле. Она уклончива, как сама темнота, вещь, кою не ухватишь. Терондай источает эту… штуку. Она заполнила все помещения Цитадели. Владеет двором, крадется по окрестным улицам. — Наконец он открыл покрасневшие глаза, в которых читалось утомление, и встретил взор Сильхаса. — Видели, милорд, где она собирается? У статуй, монументов на городских площадях, кариатид, подпирающих стены наших гордых учреждений. Вокруг гобеленов. В тавернах, где барды поют и ударяют по струнам. — Он взмахнул полной рукой. — Словно у нее есть глаза и уши, способность ощущать или даже вкушать.
— Тот, кого вы хотите видеть сенешалем Двора Магов, — оскалил зубы Сильхас, — попросту бросает предложение вам в лицо, Кедорпул.
— Так он высмеивает наши надежды. Поэт, исчерпавший слова. Свидетель магии, которому нечего сказать.
— Как он дотянулся до такой власти? Пробуждать тьму?
Эндест фыркнул и отозвался: — Простите, милорд. Он нашел силу в словах. В ритмах и каденциях. Сам не замечая, обнаружил способность изрекать… святое. Нужно ли говорить, — добавил Эндест, снова уставившийся на сложенные руки, — что открытие его разозлило.
