Падение Света полностью

— Разозлило? — Сильхас хотел сказать больше, но с беспомощным жестом развернулся и подошел к полке, где стоял большой винный кувшин. Налил себе кубок и, не поворачиваясь, бросил: — А вы, Кедорпул? Как вам случилось?

— Сумей я ответить, ощутил бы облегчение.

— И все же?

— Молитвами, милорд, как подобает жрецу, служителю богини.

Сильхас випил немного и ответил: — Если ее родила не святость… скажите, Кедорпул, какие мирские причины пробудили магию?

— Любознательность, милорд, но не моя. Самого волшебства.

Сильхас взвился: — Так оно живое? У него есть воля? Темнота как волшебство, проявившееся в нашем королевстве. Чего оно хочет от нас?

— Милорд, — отвечал Кедорпул, — никто не может сказать. Прецедентов нет.

Сильхас поглядел на Райза Херата. — Историк? Вы изучали самые древние тома, плесневелые свитки и глиняные таблички, что там еще? Не в Цитадели ли собрана литература нашего народа? Мы поистине живем в беспрецедентные времена?

«Беспрецедентные времена? О да, конечно, мы в них». — Милорд, в наших библиотеках есть записи множества мифов, по большей части домыслов о нашем происхождении. Они пытаются составить карту незнаемого мира, и где не выжила память, процветает воображение. — Он покачал головой. — Я бы не стал особенно верить истинности этих усилий.

— Все же используйте их, если нужно, — велел Сильхас. — Стройте догадки.

Райз Херат колебался. — Вообразите мир без волшебства…

— Историк, мы наблюдаем его усиление, а не исчезновение.

— Значит, в принципе магия не ставится под сомнение. Она существует. Вероятно, существовала всегда. Что же изменилось? Усиление, говорите вы. Но подумайте о наших мифах творения, сказаниях об Элайнтах, драконах, рожденных магией и ее стражах. В далекие времена — если давать веру этим сказкам — в мире была магия даже сильнее той, что мы видим сейчас. В качестве силы творения, организации сил хаоса. Вероятно, для организации необходима воля. Не назвать ли ее безликим богом?

— Но тут, — устало сказал Кедорпул, — вы спотыкаетесь, историк. Кто сотворил творца? Откуда взялась божественная воля, породившая божественную волю? Ваше доказательство хватает себя за хвост.

— И в тех мифах, — сказал Райз, игнорируя Кедорпула, — многие делаются одним, а один многими. Тиамата, дракон с тысячью глаз, тысячью клыкастых ртов. Тиамата, сделавшая подданных своей плотью. — Он замолчал, пожимая плечами. — Слишком многие из древних историй намекают на то же самое. Бегущие-за-Псами поют о Ведьме Огней, из чьей утробы выходит каждое дитя, обитающей в искрах костров. Снова одна, ставшая многими.

Кедорпул пренебрежительно махнул рукой. — Бегущие-за-Псами. Бездна меня возьми, историк. Они еще толкуют о спящем мире, о земле как плоти, воде как крови, и что любое существо есть порождение грез спящей.

— Тревожных снов, — буркнул Эндест.

— Что здесь беспрецедентно? — настаивал Кедорпул. — Что следует изучать? Источник новообретенной магии, Терондай, вырезанный на полу Цитадели. Дар лорда Драконуса Матери Тьме.

Райз Херат всматривался в толстого жреца, отмечая пелену пота на лбу и щеках. Если магия — дар, она не особенно подошла Кедорпулу. — Верховная жрица верит, что дар был неожиданным и неприятным.

Пожимая плечами, Кедорпул отвел глаза.

Историк тут же повернулся к Сильхасу. — Милорд, ответов нужно искать у Драконуса.

Сильхас поморщился. — Так пошлите ее туда.

— Верховной жрице не дозволено войти в Палату, ее мольбы встречаемы молчанием.

— Нам всё это не помогает!

Все вздрогнули от крика Сильхаса. Кроме Силанна, который лишь поднял голову, морщась. — Веру и магию, — сказал он, — легко совместить. Они опираются на нашу нужду в убеждениях и помогают их доказывать. Но воображение слабо, ибо, устремляясь к одному, поворачивается спиной к другому.

Сильхас, кажется, безмолвно зарычал, прежде чем бросить: — Какая точная… простота, жрец!

— Есть азатенайская статуя, — продолжил Эндест, — стоящая на северной стороне Сюрат Коммона. Знаете ее, милорд?

Подавляя гнев, Сильхас резко кивнул.

— Фигура из лиц. На всем теле множество лиц, они глядят с выражением упрямой ярости. Галлан назвал мне имя этого творения.

— Галлан не умеет читать на языке Азатенаев, — рявкнул Кедорпул. — Лишь хвастается знанием, чтобы показать превосходство.

— Как называют скульптуру, историк?

— Отрицание, милорд.

— Хорошо. Продолжайте.

Эндест Силанн казался Райзу постаревшим много больше своих лет, больным и уже готовым к смерти. Однако голос его звучал тихо, мягко, невероятно убедительно: — Вера есть состояние незнания, но в нем скрыто иное знание. Любая подпорка разумных аргументов играет свою роль, но правила игры намеренно оставлены незавершенными. Итак, в аргументах имеются дыры. Но эти «дыры» не означают неудачность аргументов. Напротив, они становятся источником силы, как средство познания непознаваемого. Знать непознаваемое — значит оказаться в позиции выгодной, неприступной для любых доводов и упреков.

— А волшебство?