Падение Света полностью

Поглядеть на его собственную роль в заговоре против Аномандера и Драконуса: он вовсе не чувствует уверенности и компетентности, а ведь они должны бы опуститься на плечи, подобно мантии тайного обряда посвящения в вершители судеб. Мир должен перейти в руки тайных игроков, злобных клик с их сокровенными схемами… но не тут-то было. Мир скорее становится ареной шумного столкновения смутных планов и желаний, корчится, сойдя с верного пути.

История насмехается над всеми, что мнят себя правителями, хотя на деле не могут управиться сами с собой. Райз не сомневался, что заговоры возникали, будто ядовитые цветы, во все эпохи, вызывая сходные последствия — чаще всего оканчиваясь насилием и хаосом. Если цивилизацию сравнить с садом, за ним плохо ухаживают, одна рука не знает, что делает другая, себялюбивые желания заставляют садовников подкармливать неподобающие растения. Общий урожай выходит горьким.

Да, лучше всего растет паранойя, хотя и не способная отличить адский гений от вопиющей некомпетентности. Эту жвачку паникующая и страдающая от беспомощности душа принимает охотно.

У них с верховной жрицей полно здравых оправданий. Они хотят спасти государство, покончить с гражданской войной. Ищут мирного будущего, хотя не могут избежать момента подлого предательства. Куральд Галайн должен жить, говорят они друг дружке, и придется принести жизни в жертву общему выживанию.

«Но не мою жизнь. И не твою, Эмрал Ланир. В чем же наша жертва? Да и от чести остается лишь труп. Заговор убивает правоту, и даже если мы преуспеем — станем шелухой, смертной формой, домом убитых душ. Не это ли жертва? Не станет ли победа царством горького удовлетворения, не будут ли истины преследовать нас, таясь за грудами лжи?

Показывайте же мне выгоды от побед… Вижу себя в грядущем: пьяница на диване, жаждущий поскорее потратить оставшиеся годы.

А ты, милочка? Какова вера на вкус, когда язык в крови?»

Коридоры Цитадели, впрочем, вселяли некоторую уверенность. Есть свет и в темноте. Глаза его могут видеть, хотя факелы даже не вставлены в кольца на стенах. Кедорпул уверяет, будто способность пронизывать взором тьму есть дар Матери, благодарность за веру. Эта идея радовала Райза, но слишком многозначительно; потрудись он составить список всех доводов — ясно узрит собственно отчаяние, увидит того, кто устраивает пир из крошек.

Райз подождал в проходе, пока мимо спешили две юные жрицы, головы под капюшонами, глазки опущены. Они скользили, почти бесформенные в шелковых одеяниях, но запах духов тяжелой волной сопровождал историка. Богиня любви была бы весьма кстати в нынешних обстоятельствах, но ее даром не должен быть лишь секс. Похоть говорит на низменном языке, ее роль в истории, отлично знал Херат, чревата трагедией и войной.

«Но наши желания холодны, верховная жрица. Нет жара в наших планах, изобретенные нами позы лишены намека на нежность. Она больше не берет мужчин в постель. Врата, сказал бы Кедорпул, закрыты.

Однако ее служки еще плывут по глубоким морям плоти, называя это поклонением.

Хотя Мать Тьма не богиня любви. Мы ошиблись, и похоть кипит, ничем не сдерживаемая. Мчим вперед, не давая себе времени соизмерить дела и помыслы. Поводья вырваны из рук, а дорога неровная и ведет вниз.

Но дайте же нам еще немного подержаться за иллюзию контроля».

У двери в покои Эмрал Ланир он один раз дернул за шелковый шнур в нише. Услышав приглушенное приглашение, толкнул тяжелую створку и ступил в комнату.

Раньше на стене висело серебряное зеркало в полный рост, словно заполняя всю комнату, намекая на движение и освещаемое без видимого источника света. Райз Херат находил его неприятным: отражение приобретало странные кривизны и выпуклости, посрамляя любое тщеславие. Но недавно зеркало завесили толстым гобеленом. Сначала Райз удивлялся такому решению, но недолго. Уже не время, понял он, любоваться собой, ведь надо избегать малейших намеков на чувство вины.