— Кто он? — спросила Лаель, всплеснув руками.
Сторож не мог далее выносить этого зрелища и поспешил уйти, торопливо произнеся:
— Я приду утром.
Он взял с собою фонарь, запер дверь и, усевшись в лодку, поплыл, бормоча про себя:
— Ох уж эти женские слёзы.
Оставшись одна, бедная девушка долго лежала на полу, горько рыдая.
Наконец слёзы несколько успокоили её, и она стала раздумывать, что произошло. Прислушиваясь к окружающему безмолвию, которое не нарушалось никаким звуком, она поняла, что находится не на улице и не в обитаемом доме. После этого она стала осматривать свою темницу и прежде всего остановилась перед медным зеркалом. Сперва она даже не узнала себя, такой казалась она изменившейся и не походившей на саму себя: черты лица выражали отчаяние, волосы были распущены, глаза красные, испуганные, одежда в беспорядке.
Вид этого так смутил её, что она отскочила от зеркала и бросилась на кровать, уткнув голову в подушки. Но она не могла спать, часто вскакивала и бегала по трём комнатам, отыскивая выход из темницы, но в ней не было ни окон, ни дверей, кроме одной, запертой извне двери.
Она не знала, когда кончилась ночь и начался следующий день. Часы одинаково протекали для неё в страхе и мрачных мыслях. Если бы она слышала хоть какой-нибудь звук: человеческий голос, звон колокола или даже однообразный крик кукушки, то ей было бы как будто легче. Но всё вокруг было тихо, безмолвно.
Сторож сдержал своё слово и пришёл утром, чтобы поправить лампы и спросить, не желает ли она чего. Снова разыгралась сцена отчаяния и мольбы, снова он бежал, повторяя про себя:
— Ох уж эти женские слёзы.
Однако, вернувшись вечером, он нашёл её более спокойной и уже думал, что она привыкает к своему положению. Но, увидав его, она по-прежнему стала умолять выпустить её на свободу, и он в третий раз обратился в бегство.
Во вторую ночь она чувствовала такое утомление, что инстинктивно легла на кровать и заснула. Сколько времени она спала, трудно было определить, но сон подкрепил, и она уже могла думать теперь более или менее осмысленно о своём положении. Её более всего удивляло, что князь Индии и Сергий не принимали мер к её освобождению. Мало-помалу её мысли начали путаться, и она впала в полузабытье.
Услышав звук весел и почувствовав, как пол комнаты заколыхался, она присела на кровать, удивляясь, зачем вернулся сторож. Но у двери послышались шаги, и чья-то непривычная рука начала медленно отпирать замок.
Она вскочила, думая, что её нашли, что это входит отец, но тотчас снова упала на кровать.
Дверь отворилась, и вошёл Демедий.
Не поворачивая лица, он вынул ключ из замка, вставил обратно с другой стороны и запер дверь. Она видела только руку в перчатке, и хотя сначала не признала Демедия, но для неё стало ясно, что это не отец.
Он вёл себя как дома. Он вынул ключ из замка и спрятал его, а потом подошёл к зеркалу и стал спокойно охорашиваться. Он снял шляпу с перьями, поправил себе волосы, снова надел её, снял перчатки и засунул их за пояс, рядом с большим кинжалом.
Притаив дыхание, Лаель следила за всеми его движениями, недоумевая, знает ли он о её присутствии. Отойдя от зеркала, он пошёл прямо к ней и остановившись, снял шляпу.
— Вероятно, дочь князя Индии не забыла меня? — сказал он.
Молодая девушка тотчас поняла всё и в ужасе забилась в угол кровати. Её широко раскрытые глаза дико смотрели на него, словно перед ней явилась смерть.
— Не бойся, — произнёс Демедий нежным голосом, — ты никогда не была в меньшей опасности, чем теперь.
Она продолжала молчать, и её пристальный взгляд выражал всё тот же смертельный страх.
— Я вижу, что ты меня боишься, — продолжал он, — но позволь мне сесть возле тебя, и я расскажу, где ты, зачем ты здесь и кто тебя доставил сюда... Нет, позволь мне лучше сесть у твоих ног... Я буду говорить не о себе, а только о моей любви к тебе.
Она продолжала молчать, и её взгляд показался ему теперь таким страшным, что он невольно вздрогнул и подумал, что она в таком положении или может наложить на себя руки, или сойти с ума.
— Скажи мне, княжна, обходится ли с тобою приставленный к тебе человек с должным уважением? Если он посмел чем-нибудь тебя оскорбить или святотатственно к тебе прикоснуться, то только скажи, и я его убью на твоих глазах. Вот посмотри, я для этого взял кинжал.
Она не произнесла ни слова и не изменила своего пристального взгляда.
Ему становилось нестерпимо странное и глупое положение, в котором он находился. Он приготовился к сцене слёз, гнева, оскорблений, упрёков, но это безмолвное отчаяние приводило его в тупик.
— Неужели я должен говорить с тобою на таком расстоянии, — произнёс он, выходя наконец из терпения. — Ты знаешь, что я могу силой добиться того, о чём униженно прошу тебя.
И эта угроза не подействовала на молодую девушку.
Он тогда прибегнул к новой уловке.
— Что это! — воскликнул он, бросая удивлённый взгляд на столовую и подходя к ней ближе. — Ты ничего не ела. Два дня твои хорошенькие губки не прикасались ни к еде, ни к вину? Я этого больше не дозволю.
