Застонав от боли, мальчик отлетел к настилу, но полного рта не раскрыл. Оглушенный, он пополз, ища спасения, под доски, где Эмиль бы его ни за что не достал.
Но тот оказался быстрее.
– Ах ты, крысеныш! – схватив Филиппа за ногу, Эмиль выволок мальчишку наружу и уселся сверху, пытаясь вырвать у него изо рта обугленные кости.
Поглощенный первобытной яростью, столкнувшись с сопротивлением и желанием заполучить съедобные крохи, Эмиль истошно заорал и, схватив подушку с настила, накрыл ею голову Филиппа, больно придавив к полу.
Он кричал и давил со всей силы, когда маленькие ручки Филиппа цеплялись за его рукава, царапая кожу длинными грязными ногтями до крови. Он продолжал давить, даже когда послышался приглушенный хрип и сдавленный кашель давящегося костями малыша. И еще некоторое время после, пока маленькие ручки, так рьяно цепляющиеся за жизнь, бессильно не сползли на пол.
Когда Эмиль поднял подушку с бледного застывшего лица Филиппа, он совершил еще более немыслимый поступок, достав из приоткрытого рта мальчика перемолотые кости. Как загнанный зверь, Эмиль уполз в дальний угол, дожевывая их и хищно рыча.
Когда голод отступил и пришло осознание, Эмиль рыдал над телом друга и тряс его за плечи, просил прощения и бил себя без устали и пощады по лицу.
Следующий день он провел в том же углу, не обращая внимания на взрывы, дрожащие стены и опасность погибнуть под многотонными снарядами немецкой мортиры. В тот день он даже желал умереть от бомбы или замерзнуть от холода. Но вскоре голод вернулся и опустошенный разум заполнил тело монотонным смирением, когда нет сил даже бояться смерти или корить себя в чем-либо.
Тело Филиппа он оттащил вглубь подвала, подальше от настила, на который потом снова рухнул и медленно зарылся в тряпье.
Отволочь тело друга на улицу не позволяли оставившие силы и еще тлеющая в голодном бреду совесть.
* * *
Горячая кружка обжигала пальцы, но Эмиль не выпускал ее из рук. Он так сильно соскучился по теплу, что болезненные ощущения были совсем непривычны. Скорее наоборот, он так боялся возвращения всепоглощающего холода, что вопреки боли боялся расстаться с единственным источником тепла.
А еще у Эмиля дрожали руки. Сидящий напротив отец то и дело поглядывал на трясущуюся кружку, вздыхал и молча отводил взгляд, стараясь не показывать переживания. Эмиль чувствовал это. Но его волнения одолевали совсем иной причиной, а дрожащие руки выдавали тревогу еще сильнее.
Наконец Эмиль набрался смелости и решился открыться перед отцом, потому что держать в себе тот груз, что копился в нем все это время, было уже невыносимо и тягостно. Но, набрав воздух, Эмиль вдруг обнаружил, что в горле его скопился тяжелый вязкий ком боли и страха, не позволяющий проронить ни слова. Глаза его тотчас наполнились слезами. И через мгновение они уже скользили по бледным щекам, по лицу, которое очень давно не ощущало вкуса горечи.
– Папа, – дрожащим голосом прошептал Эмиль, – я убил своего друга…
* * *
– Вдвоем нам было не выжить, – прошептал старик.
– Как знать?
– Прости меня, я правда…
– Опять?
Старик осекся и вопросительно уставился на мальчика, но тот лишь лениво зевнул:
– Избавь меня от этого. Что я слышу чаще всего, так это бессмысленные оправдания. И перед кем вы, собственно, оправдываетесь? Перед своей же совестью? Я говорил вам и повторюсь снова.
– Нет никакого искупления, – заговорил Седекия, внезапно возникший перед стариком.
– И прощения тоже нет, – промолвил Навуходоносор.
– А Он только наблюдает и ждет, когда вы наконец перегрызете друг друга, чтобы после смахнуть пыль с этой планеты и вдохнуть в нее новую, на этот раз действительно разумную жизнь, – закончил Годфри Бульонский.
– Но, – улыбнулся Иосиф, – Он все еще любит вас.
– А там, где любовь, есть и надежда, – подмигнул Марек.
– Я ведь даже в Него не верю, – прошептал старик.
– А разве это важно? – захрипел Иеремия. – Главное, что Он верит в вас. А значит, разрушенный Иерусалим будет снова и снова возрождаться из пепла. А вы…
– А вы снова и снова будете получать еще один шанс, – улыбнулся Филипп, – чтобы все исправить.
* * *
Темный лес постепенно отступал. Густые размашистые ветви редели, оголяя бледные проплешины предрассветного неба. Опухший от слез и бессонной ночи Эмиль, завернутый в теплую куртку, вжался в грудь отца, крепко обхватив руками его широкую шею. Он провел в глухом лесу всю ночь и теперь, когда отец нашел его, возвращался домой, где ждала не находившая себе все это время место мама. Она непременно зацелует любимого сына, обогреет и чуточку пожурит.
А вскоре они все вместе переедут в Варшаву.
Лес уже остался позади, и вокруг разносился запах цветущего луга и утренней росы, щебет птиц и шелест отцовских сапог в мокрой траве.
В этот момент Эмиль был уверен, что тем спасением Бог дал ему еще один шанс, чтобы он прожил эту жизнь иначе.
Иначе, чем ту, что проживал ранее.
Древний народ, населявший южную часть Месопотамии примерно с 10-го века до н. э. Основатели Вавилонии.