Когда наш корабль отдал концы и медленно пополз в сторону горизонта, пыхтя дымными трубами, верхние его палубы были заполнены возбужденными и радостными пассажирами, а там, на берегу стояла еще большая толпа, ожидающая следующего рейса.
Еще неделю мы шли к берегам молодого государства. В то время, когда одних преступников еще судили за геноцид евреев, другие уже планировали его воссоздать на новом месте. Но на этот раз жертвы были вместе, и они больше не питали пустых надежд на спасение, и на Бога, несмотря на крайнюю религиозность, не уповали.
Вьющейся цепью, огибая ангары, разрываясь, чтобы пропустить грузовики, растянулась очередь от самого трапа до палаток с рекрутерами. Там добровольцы вписывали от руки свои имена, звания и данные паспортов в анкеты. А паспорта у всех были разные. Разных цветов, гербов, языков и тиснений. И все эти граждане разных стран, говорящие даже на разных языках, но отлично друг друга понимающие, с одной кровью и единым прошлым торопились на войну. Будто не успели еще навоеваться раньше, словно не все счета предъявили тем, с кем мечтали поквитаться так давно и всем сердцем. Взяв в руки одну лишь винтовку и сумку с патронами, в той же одежде, уставшие с дороги и толком не евшие, они запрыгивали в грузовики, которые везли их прямиком на передовую.
Пришедшие с грузом корабли, освободив трюмы, домой не уплывали. В случае прорыва обороны им надлежало обеспечить эвакуацию мирного населения. Капитаны отводили судна подальше от порта и, бросив якорь на ближайшей отмели, они пестрели бледными пятнами вдоль линии горизонта.
Отцу как бывшему кадровому офицеру с боевым опытом на фронт сразу отправиться запретили. Ему доверили командование батальоном, а пока тот формировался из ежедневно прибывающих польских евреев, нас расположили в ближайшем кибуце на побережье. Люди там жили дружной коммуной, в атмосфере добрососедства и взаимопомощи. Среди этих людей я больше не чувствовал себя одиноким и оставленным, хоть отец навещал меня даже реже, чем в Европе. Но я не жаловался. Моя жизнь среди местных постепенно обретала характерный рядовому подростку ритм. У меня появились друзья. Я вернулся к учебе, хоть иногда над головой и проносились боевые самолеты, а мирную тишину порой разрывали глухие хлопки артиллерийской канонады. Мне приходилось также и работать. Война войной, а поля сами себя не засеют. Мне поручали нетрудную работу, объясняя это излишней худобой моего сложения и болезненностью. Я прибирал в конюшне, носил сено и косил траву, ухаживал за ранеными бойцами, размещенными в одном из зданий.
Несколько раз я становился невольным слушателем их воодушевленных рассказов.
На севере или юге иорданцы, сирийцы, египтяне одинаково безрассудно шли в атаку на хорошо подготовленные оборонительные позиции израильтян. Ровно так же людей, как скот, гнали на немецкие амбразуры в сорок втором советские комиссары.
Моральный дух атакующих был слаб, потому голодные, изнуренные солдаты при первой же возможности предпочитали сдаться и больше не продолжать бессмысленную игру со смертью.
Та война неожиданно быстро закончилась. Точнее, закончилась ее активная фаза. Кое-где еще продолжались бои, но вновь образованное государство доказало свое право существовать под солнцем. Да, оружием и многочисленными убийствами, огнем и пулями. Но разве не так же хотели его уничтожить? В сорок девятом уже ни у кого не оставалось сомнений в его будущем. Стоял лишь вопрос о его размерах.
Вернувшись с войны, отец утратил всякий интерес к армейской службе и обратился к борьбе с истинным на тот момент, по его мнению, злом.
В то время понятие террор еще не поселилось в умах людей, потому фашизм считался злом первостепенным. И отец самозабвенно отдал всего себя поиску нацистов. Но зато он смог продолжить дело всей своей послевоенной жизни. И на этот раз в окружении соратников по крови и убеждениям.
Однажды он просто вернулся домой. После долгих лет отлучек. Уставший, похудевший, заросший и грязный. Упал на кровать и спал до обеда, а проснувшись, долгое время сидел во дворе, уставившись в одну точку. Но взгляд его был не тот, что раньше. Будто где-то там, вдали от дома он наконец обрел покой и умиротворение.
На следующий день он взялся за плуг и вспахал землю на нашем участке. Больше он никуда не отлучался, проведя остаток своей жизни в домашних хлопотах.
Он никогда не говорил со мной о своих крестовых походах. Никогда не возвращался разговорами в прошлое.
Но ответьте, что же он такого совершил, что подарило ему покой и лишило навсегда терзаний?
* * *
Профессор поднял глаза на мальчика и побелел.
Знакомые светлые волосы, голубые глаза и все та же высокомерная, заставляющая вжаться в себя улыбка.
Губы профессора задрожали при виде серебряных молний на черном ромбе воротника. Рука его нервно тряслась, когда глаза бегали между черепом на фуражке и витыми погонами. Сердце колотилось в груди от вида черных кожаных перчаток.