Напротив него сидел уже не мальчик, а взрослый мужчина с лицом, которое старик пронес в памяти через всю жизнь и которое являлось ему в кошмарах.
Старик обмяк в кресле:
– Он нашел тебя?
Офицер кивнул.
– Что ж, это все объясняет, – пытался совладать с собой профессор, – хотя, с другой стороны…
К его лицу прилила кровь, он крепко сжал губы, пытаясь удержать копившуюся лавину слов, но бессильно сдавшись, дал волю эмоциям и вскрикнул:
– А чего ты хотел? Ты… ты убил его любовь! Ты… убил мою мать! Он, положил полжизни, чтобы найти тебя, и ты посмел явиться ему перед смертью?
Офицер молчал, высокомерно улыбаясь. Но старика это лишь раззадорило.
– Я надеюсь, нет, я просто уверен, что ты умирал медленно. Чтобы увидеть все сотни, а то и тысячи лиц своих жертв! – кричал он, ядовито выплевывая каждое слово. – Раскаяние? Ты правда рассчитывал, что отец раскается, увидев твою мерзкую рожу? Ты и впрямь не разбираешься в человеческих чувствах. А твой хозяин судит мир по лекалам, которым действительность уже давно не соответствует.
Профессор выдохся, но покрасневшее лицо излучало довольство. Собой и сказанным. Он вздохнул и вдруг поник, снова увидев перед собой мальчика.
– Что ж, раз уж вы видите все в черно-белом цвете, то я определенно готов ответить за свои грехи. Именно ответить, потому что я уверен, мне будет, что сказать в свое оправдание. Помнится, вы обещали, что я вспомню это лицо во время рассказа, однако этот образ до сих пор так в моей памяти и не нашелся.
– Разве? Как жаль, ведь вы уже упоминали обо мне. И не раз.
– Странно, вы в этом уверены?
– Конечно, сомнений быть не может.
Профессор долгое время рассматривал неподвижное лицо мальчика. Черты худой наружности, впалые щеки, голубизну глаз и бледность кожи, маленький мышиный нос, тонкие губы. Внутри что-то шевельнулось, и старик замер, но в то же мгновение воспоминание моментально ускользнуло, как бы он ни силился за него уцепиться. Профессор обреченно вздохнул и мотнул головой.
– Бесполезно. Может, если бы вы хоть намекнули, мне было бы…
– Что он сказал тебе? – перебил мальчик.
Старик вопросительно уставился на ребенка. Тот, прищурившись, смотрел в окно.
Трескучий стон азана разносился из динамиков по старому городу. Воскресший после множества смертей древний Иерусалим дышал горячим летним зноем, оставаясь безучастным к двум погруженным в раздумья фигурам, сидящим в молчании друг против друга в пыльном тесном кабинете.
– Прости меня за то, что тебе пришлось сделать, – нарушил молчание профессор. – Так он сказал. И, если честно, я по сей день ломаю голову над смыслом тех слов. Он уходил совсем старым. Кто знает, как помутился его разум за это время? Возможно, и не было никакого смысла в той фразе.
– Что ты сделал? – невозмутимо спросил мальчик.
– Я… Я не понимаю, – смутился профессор.
– Вспоминай! – вдруг вскрикнула смерть.
Старик вжался в кресло и зажмурил глаза. Он дрожал всем телом, выдавливая полный ужаса стон.
– Вспоминай, Эмиль! – ревел мальчик. – Кто я?
– Я не знаю! – закричал старик.
– КТО Я ТАКОЙ?!
XVII
– Эй, ты кто такой?
Мальчик испуганно замер с куском хлеба во рту. Тощий, грязный, с серыми от золы волосами, словно мышонок, забегал черными глазками по сторонам, силясь придумать что-то в свое оправдание. На вид ему было лет пять. Легкое рваное пальтишко, широкие штаны и худые ботинки. Голодные ручки схватили сухую корку, а зубы грызли ее, будто свежий хлеб.
«Ну, точно мышонок,» – подумал Эмиль.
– Это моя еда. Проваливай отсюда.
Мальчик выронил хлеб, и его глаза тут же налились слезами, а губы жалобно надулись. Он заревел. Жалобно, чуть слышно, размазывая по чумазому лицу крупные слезы.
– Не прогоняй меня, пожалуйста, – просил малыш, – мне некуда идти. Я остался совсем один. Ма-ма…– завыл он.
Черствое сердце Эмиля было сложно растрогать, но, пока он смотрел на плачущего мальца, что-то внутри сжалось и он почувствовал себя виноватым в равнодушии и даже жестокости по отношению к беззащитному ребенку.
– Как ты здесь оказался? – как можно мягче спросил Эмиль.
– Следил за тобой, – виновато всхлипывал мальчик. – Ты нес еду. Вот я и пошел за тобой.
Эмиль выбрался из-под одеял и растер лицо, чтобы разогнать остатки сна. Он посмотрел на единственную оставшуюся банку консервов и тяжело вздохнул:
– Еды у меня не так уж и много. Вдвоем нам точно не выжить.
– Я ем очень мало. Честно-честно, – защебетал мальчик. – Только не прогоняй. Обещаю, я стану твоим лучшим другом. Самым лучшим, вот увидишь.
Эмиль хмыкнул и поднял хлеб с пола.
– Ладно, оставайся, – протянул он кусок мальчишке. – Меня Эмиль зовут, а тебя?
* * *
– Филипп! – прохрипел старик.
– Ты вспомнил? – улыбнулся мальчик.
Профессор зажмурился. В голове то и дело всплывали обрывки детских воспоминаний.
* * *
– Как?
– Сосиски.
– Со–сис–ки? Я никогда раньше не пробовал сосиски, – Филипп обнюхал деликатес. Приятный запах ему явно пришелся по душе. Малыш громко сглотнул и жалобно уставился на Эмиля.
– Знаешь что, – подмигнул Эмиль, – слопаем их прямо сейчас?
– Ты не шутишь? – удивился Филипп.