– Мою кузину просватали за парня, который выхолащивает свиней. Поэтому между нами все кончено. – В это мгновение он почти поверил в это сам.
– Не может быть! – Мэри Сондерс прищурила свои черные глаза.
– Я ее не виню, – легко пояснил Дэффи. – Ее семья едва сводит концы с концами, они почти голодают, а я пока не в том положении, чтобы жениться. Кто упрекнет ее в том, что она захотела пожить получше?
В молчании они повернули на Уай-стрит. Луна в небе была огромна. В темноте смутно белели первые цветущие кусты. Над головой нависали ветки деревьев; острые зеленые почки на них напоминали ногти на руках. Дэффи пощупал крошечную нежно-твердую шишечку. Она приятно покалывала пальцы. В воздухе было разлито неясное томление, словно нужно было что-то сделать, и как можно скорее. Но в феврале всегда так бывает, подумал он. Ты чувствуешь, будто что-то новое пробивается сквозь кожу.
Возле дома на Инч-Лейн Мэри остановилась и повернулась к нему:
– Честное слово, я не смеялась над твоими устремлениями.
Дэффи понимающе кивнул.
– У меня и у самой есть кое-какие замыслы, – загадочно добавила она.
Раньше она никогда не говорила с ним так доверительно. Мэри взлетела вверх по узким ступенькам, а Дэффи все стоял и выворачивал шею, провожая ее взглядом.
– Давай, сделай это сегодня, – сказала Мэри утром, когда они с Эби одевались.
– Не знаю.
– Чего ты так боишься? – Мэри потуже затянула ее кожаный корсет.
Эби пожала плечами.
– Неприятностей, – пробормотала она и влезла в коричневую юбку из голландского полотна, которую перешила для нее Мэри.
Мэри расхохоталась.
Эби думала об этом целых две недели, но все равно, при одной мысли, что придется обратиться к хозяйке, она чувствовала, как на лбу выступает холодный пот. Просить о чем-то означало проявить слабость. Все равно что подставить голую спину под кнут.
Миссис Джонс вышла из кладовой, на ходу вытирая руки о передник. Эби оторвалась от теста.
– Хозяйка, – тихо сказала она.
– Знаешь, Эби, эти пышки с мясом совсем зачерствели, – рассеянно отозвалась миссис Джонс. – Боюсь, нам придется их выбросить.
– Да, хозяйка. Но пожалуйста?
– Что такое, Эби?
Эби посмотрела на свои руки, погруженные в тесто. Что-то словно сжимало ей горло – так трудно ей было говорить.
– Я думаю… интересно… Я слышала… – Она замолчала. Упоминать Мэри было нельзя – это означало ябедничество самого худшего сорта. На плантации за такое можно было проснуться с перерезанным горлом. Вернее, не проснуться.
– Ну же, скажи мне, что такое? В чем дело? – слегка нетерпеливо сказала миссис Джонс. – Это насчет пышек?
Эби покачала головой.
– Некоторые говорят… – Она снова осеклась, помялась и вдруг выпалила: – Я хочу жалованье.
– О боже. – Миссис Джонс озадаченно сморгнула. Повисла долгая тишина. – Это довольно неожиданно, Эби. После всех этих лет, что ты у нас прожила… Скажи мне, ты чем-то недовольна?
Эби неловко пожала плечами.
– Чего тебе не хватает? Что бы ты желала? Может, новое платье к Пасхе? Я не знала, что тебя интересуют такие вещи.
Эби замотала головой.
– Жалованье, – упрямо повторила она, будто это было какое-то заклинание.
– Но для чего? Я имею в виду, что ты хочешь на него купить? – Не получив ответа, миссис Джонс продолжила: – Ты же знаешь, ты так и не привыкла к нашим деньгам. Помнишь тот случай, когда тебя заставили заплатить целый шиллинг за старый кусок солонины?
Эби прикусила губу. Она так и знала. Неудачи всегда следовали за ней по пятам. Чертов сукин сын мясник. Конечно, она прекрасно его помнила. Это был ее первый год в Монмуте. Когда она спросила сдачу, он нагло заявил, что она дала ему всего три пенса.
– Я просила прощения.
– Ну конечно, и все давно прощено и забыто. – Миссис Джонс потрепала ее по припудренной мукой руке.
– Я просто хочу жалованье, – с отчаянием в голосе выговорила Эби.
– Что ж… – Лицо хозяйки неуловимо изменилось. Она словно ушла в себя. – Разумеется, я должна обсудить это с хозяином. Но боюсь, я знаю, что он мне ответит. Сейчас у нас нет ни единого лишнего пенни. У нас ведь такие огромные расходы, а ты прожила с нами достаточно долго и сама знаешь, что стоит оплачивать счета.
Эби не сводила с нее глаз. Она не желала согласно кивать.
– Но, может быть, к Рождеству, – торопливо добавила миссис Джонс. – Если наши дела будут в лучшем состоянии. Да, на Рождество – это будет лучше всего. Не то чтобы жалованье, а нечто вроде подарка, чтобы вознаградить тебя за все те годы, что ты была частью нашей семьи. – Она покивала, словно удачно разрешила трудный вопрос, и торопливо вышла.
Эби уставилась ей вслед. Восемь лет она считала миссис Джонс хорошей женщиной и доброй хозяйкой – самой доброй из всех, что у нее были. Но сегодня она заглянула ей в душу и увидела ее настоящую суть. Трусливую суть.
Она растянула тесто в руках и разорвала его, словно это была плоть.
Было первое воскресенье марта, и солнце казалось необычайно ярким и желтым, словно сердцевинка у нарцисса. После обеда у всех слуг был выходной, и Дэффи, как обычно, незаметно ускользнул из дома. Но, не пройдя и полмили по дороге в Абергавенни, он развернулся и сложил руки на груди:
