Но то же самое воспоминание о Дэниеле заставило ее придержать язык. Волнующее прикосновение его кожи, когда они свалились у озера, то, как его глаза порой становились печальнее всего, что она видела в жизни. Ей показалось совершенно безумным и одновременно истинным то, что, вероятно, всех ужасов Меча и Креста стоит возможность провести хоть немного времени с Дэниелом. Просто попробовать, не получится ли у них чего.
— Ненавижу прощания, — выдохнула мама Люс, прервав размышления дочери, чтобы порывисто ее обнять.
Девочка посмотрела на часы и нахмурилась. Она понятия не имела, каким образом вечер наступил так быстро и родителям пришла пора уезжать.
— Ты позвонишь нам в среду? — спросил папа, расцеловав ее в обе щеки так, как было принято во французской ветви их семьи.
Пока они вместе возвращались к парковке, родители держали Люс за руки. Они оба еще раз обняли ее и расцеловали. Они пожимали руку Пенн и желали ей всего наилучшего, когда Люс заметила видеокамеру, укрепленную на кирпичном столбике сломанного телефона-автомата у выхода. Наверное, она была оснащена датчиком движения, поскольку поворачивалась следом за ними. Эта камера не входила в обзорную экскурсию Аррианы и определенно не выглядела «дохлой». Родители Люс ничего не заметили — возможно, к лучшему.
Они двинулись к выходу, дважды обернувшись, чтобы помахать девочкам, стоящим у входа в главный вестибюль. Отец завел старенький черный «крайслер» и опустил окно.
— Мы тебя любим, — крикнул он так громко, что Люс обязательно смутилась бы, если бы ей не было так грустно.
Девочка помахала им в ответ.
— Спасибо, — прошептала она.
«За пралине и бамию. За то, что провели здесь целый день. За то, что взяли под крылышко Пенн, не задавая вопросов. За то, что все еще любите меня, хотя я вас пугаю».
Когда задние габаритные огни скрылись за поворотом, Пенн похлопала Люс по спине.
— Думаю проведать моего папу.
Она поковыряла землю носком ботинка и робко подняла взгляд на подругу.
— Может, хочешь пойти со мной? Если нет, я пойму, ведь для этого потребуется еще раз зайти внутрь…
Она ткнула большим пальцем куда-то в глубь кладбища.
— Ну конечно же, я пойду, — отозвалась Люс. Они обошли кладбище по краю, держась на самом верху, пока не добрались до восточного склона, где Пенн остановилась перед могилой.
Та оказалась скромной, белой и покрытой рыжеватым слоем сосновых иголок. Девочка опустилась на колени и принялась смахивать их на землю.
«Стэнфорд Локвуд, — гласила надпись на простом надгробии, — лучший отец в мире».
Люс едва ли не слышала за этой фразой трогательный голос Пенн, и слезы навернулись ей на глаза. Она не хотела, чтобы подруга это заметила — в конце концов, родители самой Люс живы и здоровы. Если кому и следует сейчас плакать, так это… Пенн, собственно, и плакала. Она пыталась это скрыть, тихонько шмыгая носом, и всего несколько капель впиталось в обтрепанный край ее свитера. Люс тоже опустилась на колени и помогла ей стряхнуть иголки. Затем обхватила подругу обеими руками и стиснула так крепко, насколько хватило сил.
Отстранившись и поблагодарив, Пенн пошарила в кармане и вытащила оттуда письмо.
— Я всегда ему что-нибудь пишу, — объяснила она.
Решив ненадолго оставить подругу наедине с отцом, Люс встала, отступила на шаг и отвернулась к лежащему внизу центру кладбища. Ее взгляд все еще затуманивали слезы, но ей показалось, что она разглядела кого-то, в одиночестве сидящего на вершине обелиска. Да. Мальчика, обнимающего руками собственные колени. Она понятия не имела, как он туда забрался.
Он выглядел закоченевшим и одиноким, как если бы провел там весь день. Он не замечал ни Люс, ни Пенн. Похоже, он ничего не замечал. Но Люс не нужно было приближаться и заглядывать в эти лилово-серые глаза, чтобы узнать его.
Девочка долго искала объяснения тому, почему личное дело Дэниела настолько скупо на детали, какие тайны скрывает пропавшая из библиотеки книга его предка, что вспомнилось ему, когда она спросила его о семье. Почему он с ней то пылок, то холоден… постоянно.
После столь волнующего дня, проведенного с родителями, при одной мысли об этом у Люс едва не подкосились колени. Дэниел был один в целом мире.
Во вторник целый день шел дождь. Черные как смоль тучи подступили с запада и клубились над школой, не слишком-то улучшая настроение Люс. Ливень обрушивался на землю неровными волнами — то моросящий, то проливной, то с градом, — прежде чем утихнуть и начаться заново. Учащимся не разрешалось даже выходить наружу на переменах, и к концу занятия по математическому анализу Люс почувствовала, что сходит с ума.
Она осознала это, когда ее записи отклонились от теоремы о среднем, приняв следующий вид:
