Невозможно было им объяснить, что произошло той ночью и что обрушилось на нее после этого. Ей пришлось сразу же вернуться к занятиям, хотя и не по собственному выбору. И физически она действительно была в порядке. Вот только во всем остальном – эмоционально, психологически, романтически – ощущала себя куда более сокрушенной.
– Мы просто пытаемся следовать правилам, – объяснил папа.
Его широкая ладонь слегка стиснула шею Люс. От веса отцовской руки девушке пришлось сменить позу, хотя стоять неподвижно все равно стало неудобно. Но она слишком давно не ощущала близость любимых людей и не решалась отстраниться.
– Только потому, что мы хотим для тебя лучшего, – добавил папа, – нам приходится принимать на веру, что эти люди, – он обвел рукой массивные здания, окружавшие школьный двор, будто они олицетворяли Рэнди, директора Юделла и всех остальных, – знают, о чем говорят.
– Они не знают, – возразила Люс, оглянувшись на мрачные строения и пустой двор.
До сих пор ничто в этой школе не казалось ей осмысленным.
Вот, кстати, то, что здесь называется родительским днем. Столько шума о том, как повезло учащимся, что они могут увидеться со своей плотью и кровью. И вот, до обеда всего десять минут, а их машина по-прежнему единственная на парковке.
– Это место – чистой воды посмешище, – сообщила девушка с изрядной долей цинизма. Родители обменялись обеспокоенными взглядами.
– Люс, милая, – начала мама, гладя ее по волосам. Было заметно, что она так и не привыкла к их новой длине. Ее пальцы так и стремились скользнуть вдоль спины дочери вслед за призраком былых локонов.
– Мы просто хотим хорошо провести день с тобой. Папа принес всю твою любимую еду.
Отец нерешительно приподнял пестрое лоскутное одеяло и большое, похожее на портфель, плетеное сооружение, которого Люс никогда прежде не видела. Обычно, когда они устраивали пикник, все обставлялось куда как скромнее, будничнее, с бумажными пакетами из бакалеи и со старой продранной простыней, брошенной на траву у речки.
– Маринованная бамия[11]? – спросила Люс почти по-детски.
Никто не мог бы сказать, что ее родители не приложили усилий.
Папа кивнул.
– И сладкий чай, и печенье в белой глазури. Мамалыга с чеддером и добавкой чили, все, что ты любишь. Ох, – добавил он, – и еще кое-что.
Мама вытащила из сумочки толстый запечатанный красный конверт и протянула дочери. На кратчайший миг в животе Люс шевельнулась застарелая боль, когда вспомнились послания, которые она привыкла получать. «Маньяк-убийца». «Девушка-смерть».
Но когда она увидела почерк, которым было надписано письмо, ее лицо расплылось в широчайшей улыбке.
Келли.
Люс вскрыла конверт и вытащила открытку с черно-белой фотографией двух пожилых дам, делающих завивку в парикмахерской. Внутри каждый ее квадратный дюйм был исписан крупным округлым почерком подруги. Еще в конверте обнаружилось несколько вырванных из тетради, густо исчерканных листков, поскольку места на открытке оказалось явно недостаточно.
«
Люс прижала конверт к груди, все еще улыбаясь, собираясь проглотить письмо сразу же, как только мама с папой отправятся домой. Келли не забыла ее. И родители сидят рядом с ней. Слишком давно девушка не чувствовала себя любимой. Она взяла руку отца и крепко ее сжала.
От пронзительного свистка родители подпрыгнули.
– Это всего лишь сигнал к обеду, – пояснила она, к их явному облегчению. – Пойдемте, я хотела вас кое с кем познакомить.
Они направились в сторону двора, где проходило открытие родительского дня. Люс вдруг увидела школьную территорию глазами родителей. Заново отметила просевшую крышу главного здания и тошнотворный, перезрелый запах гниющей персиковой рощицы около спортзала. Кованый чугун кладбищенских ворот, изъеденный ржавчиной.
Люс поняла, что всего за пару недель совершенно привыкла ко многим бросающимся в глаза недостаткам «Меча и Креста».
Родителей же это все явно ужасало. Отец указал на увядающую виноградную лозу, из последних сил цепляющуюся за занозистую ограду у входа во двор.
– Это же сорт шардоне, – заметил он, морщась, поскольку не мог не разделить с растением его боль.
