Утром Евланьюшка взяла билет на Святогорск. Когда села в поезд, разволновалась: чтобы найти Семушку, придется зайти к первому мужу. Как-то он встретит? Как-то он живет? И как бы она жила теперь, не разойдись они? «Ох, ошеньки! А любил, любил-то без памяти. И разошлись — под окнами в мороз сторожил. Слёз пролил — не измеришь. Теперь-то, может, горький пьяница? Пьют вместе с сыном, не протрезвляются… Что же я тогда с ними делать буду? Ох, ошеньки! Не кара ли божья жизнь моя?..»
Народу в вагон набилось много. И народ все бойкий, молодой, наступал с расспросами: куда она едет, к кому? Евланьюшка растерянно улыбалась, не зная, что ответить.
Раньше, при Алешеньке, она старалась не вспоминать не только о Семушке, но и городе, куда сейчас ехала. Это город принес ей массу неприятностей. Да что говорить — исковеркал жизнь! И отправляясь туда, она отправлялась в свое прошлое, надеясь, что теперь оно будет снисходительней — ведь ей уже шестьдесят! — и пошлет ей счастья. Теперь ей надо вдвое больше тепла, чтобы согреться.
А прошлое тогда начиналось так…
Они догоняли поезд, шедший в Сибирь. Час, два или полтора гнались?. Время не имело для Евланьюшки значения. Ее занимало другое. С тем поездом уезжал… уезжала… Ох, все уезжало! Сама жизнь уезжала. И свет, и радость. Только она, Евланьюшка, знала это.
«Не догоним, я умру, — думала она. — Сегодня или завтра. И пусть напишут ему… Тетя Уля напишет. Или Гриша. Лучше тетя Уля. Ей бы стихи-то сочинять, а не Грише. Так бы написала: «Ехала Евланьюшка, прелесть моя, за тобой. Да не догнала любимого. Глупый, неразумный поезд, зачем он так быстро мчался? Не перенесла прелесть моя разлуки. Померк для нее свет разом. Жизнь молодая опостылела. Наложила Евланьюшка на себя руки. И нет ее больше. Унесла она с собой во сыру землю любовь свою горячую, пылкую, непонятную. Не знали мы, не ведали, что душенька ее так разрывалась по тебе…»
Не напишет так тетя Уля. Со слезами осуждения проводила она Евланьюшку: «Прелесть моя, ты теряешь всякое приличие. Чистоту свою, доброту свою. Муж-то рядом, у руки твоей. А ты гонишься за други-им. Много соколов в голубом шатре-е-е. Есть и орлики, есть орлы. Ты ж синичка. Ты ж воробышек. По твоим ли крылам их полет? Ой, одумайся, остепенися, прелесть моя, Евланьюшка-а-а.
А дите твое… Дите невинное, малое… Где ж занять ему ласку матери? Сердце матери, руку матери? Ты погляди, раскрой глазоньки: его головушку белокурую гладят холодные, гладят черствые ладошки злой судьбы. Ой, одумайся, остепенися, прелесть моя, Евланьюшка-а-а…
Я кормила тебя. Я поила тебя. Я состарилася. Кто ж мне пить подаст? Кто ж мне есть подаст? Скажет слово ободряющее? Темна ноченька надвигается. Ни огонька в ней, ни малой звездочки. Тобою брошена, остаюся я одинокая, недугом разбитая. Кого позвать мне, кого покликати? Ноченька пустынная, ноченька безликая! Станут литься, станут сеяться слезы горючи. И не согреет золотое солнышко сердце старое. Ой, одумайся, остепенися, прелесть моя, Евланьюшка-а-а…»
Поезд они догнали. Кажется, в Туле.
Тула… Тула… А есть ли такой город?
Хлынул слепой дождь. Звонкий, крупный, сильный. Словно озоровало весеннее солнце: «Вот вам, беглецы! Вот…» Они вымокли до ниточки. Григорий, муж, пытался закрыть верх машины, но сын, Семушка, вскочил, взнял руки:
— Ну, папа! Не мешай…
Кому-кому, а мальчишке нравились и погоня, и золотые струйки летнего дождя, и теплый ласковый ветер, прилепивший к телу рубаху. Семушка хлопал в ладоши азартно и напевал:
— Нам не надо барабан, мы на пузе поиграм…
— Жи-во-тик, — смахивая с лица слепящую воду, деловито поправляла озабоченная Евланьюшка.
— Пузо лопнет — наплевать: под рубахой не видать, — не внимая ее наставлениям, продолжал сын.
Да, поезд они догнали в Туле. Есть такой город. Самовары там делают. И еще гармошки. Семушка увидел поезд первым.
— Ага-а, вот он, догнался!..
— Семушка, помолчи, пожалуйста. Папа же не кричит, — попросила Евланьюшка.
— Папа не записал, как плакала баба Уля, да запомнил. Ты сама говоришь: у папы на уме одна баба Уля. А про меня забыла: я тоже у папы на уме.
Но нетерпеливая Евланьюшка уже тормошила шофера:
— Вы сигнальте, сигнальте… Он услышит, выглянет и… Сигнальте. Он обязательно услышит!
Однако не успели поравняться с поездом, как дороги разошлись. Шоссе повернуло вправо, в Тулу. Евланьюшку поразила голубая церковь. Она стояла на возвышении, словно в свадебном наряде. Удивительно свежая после дождя, тянулась она к небу, словно стараясь осенить его крестом. Длинной утомительной дорогой в Сибирь встречалось много церквей, но такой голубой, радостно-озаренной не попадалось.
На тихом нелюдном перроне Семушка бросился встречь молодому человеку. Как щенок, завизжал от радости: «Дядя Форель! Дядя Форель!» Обхватил его за упругую, точно литую, шею, и лицо скрылось в иссиня-черных волосах, как в зарослях. «Дядя Форель», обрадованный, тискал мальчишку короткими крепкими руками:
— Ты откуда?! Симониз… Милый Семушка!
— С дождичком я… Из тучки я…
