Ух! Евланьюшка съела бы мужа глазами. Болтает, как бабка!
— Не преувеличивай, Григорий. И… хватит об этом. — Хазаров открыл дверь в вагон. — Прошу вас, друзья. Симониз, ты оставь это красивое колесо, а то нам, пожалуй, накостыляют по шее.
Когда рассаживались в купе, Хазаров глянул на примолкшую Евланьюшку и сказал что-то по-немецки. Вернее, слова сами собой вырвались. По чувству, с каким они были произнесены, Евланьюшка догадалась, что это слова о любви. Он любит ее! Но скрывает.
— Что ты сказал? — спросила она нежно.
— Ну уж… так сразу вам все и выкладывай! — рассмеялся Рафаэль. — А впрочем… так, пустячок. Сказал: привел я двух «зайцев» и маленького зайчишку по имени Семушка.
Она не приняла всерьез его слова. И не унялась:
— Мне все-таки хочется знать: что ты сказал? — Ее растерянности как не бывало.
— Вот что, мамочка, слушай: опять ты со мной, чем я заслужил… А что заслужил, дядя Форель?
— Ох ты, плутишка! Выдал им дядю Фореля? Не стану больше учить. Кончено! — и, стараясь оправдаться, сказал: — Я прочел стихи Гете. Григорий, наверно, их знает: «Опять со мной! Со мной! О боги! Чем заслужил я рай земной?» Нет, я очень доволен, друзья, что вы едете со мной в Сибирь. Билеты мы возьмем. Дорогой многие сходят. А сейчас отметим это важное событие. И ты, Ева, споешь.
Семушка обиженно канючил:
— Дядя Форель… Вы послушайте, дядя Форель… Простите меня. Я им больше ничего, ничего не скажу. Вот честное слово!
— Ну ладно. Но тебе теперь придется доказать это.
Два человека в купе отвлекали внимание Евланьюшки. Хотя… Семушкой можно пренебречь. Егозливый, конечно, но… Семушка не в счет. А девица… Как же она закатилась сюда? Не успело поспеть яблочко, а уже… поведение! Вроде б в окно смотрит. Никто-то ее не интересует. Даже Хазаров. Не мигая смотрит. Да все для виду. В окно-то ничего не видно: заполоскало его, мутное, грязное. Зато мужики, как один, отражаются в нем, что в зеркале. И Хазаров тоже.
Рафаэль первым заметил: жарко девице. Взялся открывать окно. Будто это простое дело. О Евланьюшке он и думать забыл. Каково-то ей? Холодно или жарко? Два красных командира бросились помогать. Даже французский специалист по монтажу турбин не усидел на месте. А куда б ему, тюхряку старому, соваться? Ох, и глупые мужики! Лбы рассадят, только б угодить красавице.
Да ладно. В восемь рук, а не справились. «Пусть попреет, — думала Евланьюшка. — В такой одежке и на морозе запаришься. Черт-те во что вырядилась…»
На ней самой — длинное, модное платье. Но ведь оно простенькое да, вдобавок, мокрое. И без украшений. «Ваши прелестные очертания — лучшее украшение», — сказал ей портной, когда она попыталась заговорить об этом. И все-таки сейчас ей очень не хватало украшений. Смотреть на «прелестные очертания» — это ведь не входит в правила хорошего тона.
Ну, конечно, она никогда не станет так повязываться, как их спутница. Зачем? Косыночкой, а поверх еще платком. Да таким ярким. И пламенем пылает голова. Вот коса хороша. С лентой, подкосником. Хороша коса! А кофта… необъятна. Но мужики на кофту-то и смотрят больше. Рукава в пышных сборках. Словно пенятся. Окаймлены искусно выбитыми прошивками. Ворот широкий. И стоит стоймя, обнимает белую шею. Застежки колечками, бусы дутые, раскрашенные, как елочные игрушки, — есть на что поглядеть тут.
Но сарафан… Всем сарафанам сарафан! На спине складка на складке — что мех у гармошки. Лямки бархатные. Отделаны перевивками с золотой нитью. Подол прошит красным гитаном — вязанной на коклюшках лентой. Ах ты, модница царя Гороха! И подпоясалась-то тремя поясами. Да там, где они застегнуты, еще ввязала пышные банты.
«Пусть попреет!» — подумала еще раз Евланьюшка, прислушиваясь к разговору. Два красных командира, молодые, задиристые ребята, дружно атаковали спеца: что вы, господа, предоставили Гитлеру полную свободу действий? Присоединил Саар, его войска заняли Рейнскую область. Его наемники убили даже вашего министра иностранных дел!.. — Очень им хотелось, чтоб модница обратила свой взор: вот как, послушай, понимают они международную политику!
— Эв-эв, эв-в! — словно лая, подавал звуки француз. Он, наверно, заикался. И не мог произнести нужные слова. Или, так лая, просто поддразнивал спорщиков. Ни Гитлер, ни Саар, ни Рейнская область, ни даже убитый министр Луи Барту его ничуть не интересовали. Хотя он был уже преклонных лет, однако зачарованно глядел на модницу, доказывая тем самым, что французы превыше всего ценят женщин, их красоту.
Но больше других пялился на нее Григорий: землячка! «Любуйся, — с неприязнью думала Евланьюшка. — Такие матрешки лишь в Курске и водятся. И то… в глуши где-нибудь. А знает она что-нибудь о комсомоле?..»
