Григорий хлопал по карману, словно искал спички. Блокнот потерял… Хочется записать свои мысли? Философ! Евланьюшка, наблюдая, как он хлопочет, посмеивалась в душе, приговаривая: «Оп, оп!» Блокнот она вынула еще дома. Любила Евланьюшка заглянуть: что за думушки обуревают мужа? На этот раз просто не удалось подсунуть его.
Нет, Евланьюшка не ревновала мужа. Было б кого! Сам признаётся на бумаге: «Лермонтовым я не стану». Где уж, если даже отцу, плотнику, завидует! И этого не скрывает:
«Побывал в родном селе. Больше пятнадцати лет минуло, как батьку беляки засекли шашками. Люди ж помнят его. Дед Ануфрий отзывается: вишь, дома-то голубоглазы смеются? Твово отца, Петьки Пыжова, работа. Топором кружева вязал».
Жаждет Гриша мастером стать. А того, глупый, в толк не возьмет: в городах дома из камня возводят. Топором кружев не свяжешь.
И еще мучает мужа задачка: долго ли ему гоняться за жениным подолом? Стишками пишет про это. Очень их, стишки-то, занятно читать. И смеется потом Евланьюшка: дурачок, да сколь пожелаю, столь и погонишься. Для иного подол — почесть.
Теперь она догадывалась, что хочет записать Гриша в блокнот: ах, как бы выглядела в этом наряде его Евланьюшка! Но позже, к своему изумлению, она прочтет совсем другое:
«Видел я чистую девушку из наших мест. В наряде, который раньше надевали в престольный праздник, чтоб сходить в церковь. А она ехала к жениху на Урал. Глядит она в грязное стекло и видит своего любимого за тысячу верст. И улыбается. Чтоб не помять наряд, не ляжет спать, хотя бы ей пришлось ехать до самого Владивостока.
Завидую я тому незнакомому парню. Я сам еду, не знаю куда и зачем: Хазаров сказал жене: «Опять ты со мной! Со мной! О боги! Чем заслужил я рай земной?» Я знаю: Рафаэль — кристалл. Без единого пятнышка. Он не даст повода, чтоб за него цеплялись. Хотя б и Евланьюшка. Она ведь не год, не два влюблена в него. Но вот… Зачем он сказал эти слова? И почему по-немецки?»
Евланьюшка рассмеется: «Ага, зачем? А все затем, Гриша! Кристалл… кристалл… Кристалл-то, глупенький мой, для того и водится, чтоб украсить женщину»…
А пока, желая привлечь к себе внимание, она сказала:
— Я хочу петь. Я очень хочу петь.
Хазаров спохватился:
— Ох, подожди, Ева! Я же обещал: отметим нашу встречу, — он уткнулся в защитного цвета солдатский вещмешок, потертый, видавший виды. Не один год, наверно, служил своему хозяину. Евланьюшка едва сдержала себя, чтобы не рассмеяться: «Раф, для тебя не нашлось в Москве чемодана?»
На столике, возле сомкнутых рук курской модницы, словно приз за ее наряд, стояла разрисованная бутылка виски. И вот Хазаров достал громадную, какие теперь не водятся, бутылку с простенькой этикеткой «Русская водка». Француз прищелкнул языком. Уже не заикаясь, сказал:
— Политик… Как это? Ваше слово… Да,
— Для нас, советских людей, такое отношение не ново.
— Мадам поет? — спросил спец. — Браво, браво! — похлопал важно. — А Гитлер — тьфу! Не стоит вниманья. Гитлер давно… Как это? Притих. Да, да, притих!
Хазаров усмехнулся едко:
— Не думаете, что он коршунят высиживает? И напрасно. Война в Испании Гитлеру на руку: отвлекает общественность. А притихший германский фашизм из кожи лезет, чтоб поднять промышленный и военный потенциал. Его коршунята учатся летать, бомбить, стрелять, топтать, сжигать. И хотел бы я посмотреть на вас, нейтралов, этак… лет через пять.
— Да, посмо-отрим! — убежденно сказал один из красных командиров.
— Вы видите война? — спец был благодушен. И посмеивался над каждым: чтоб поверженная Германия угрожала Франции и ее союзникам?! — Вы, русские, всегда… Как это? Увеличивать… Преувеличиваете!
