— Ну, вот смотри… Я пишу, только то, что мне нравится. Я пишу не из-за денег, потому что они у меня всегда есть. Отец обеспечивает меня, и будет делать это всю жизнь, видимо, так компенсируя своё отсутствие. Я пишу только ради удовольствия, ориентируясь на собственные чувства и вдохновение. Когда же пишешь ради денег, ты вынужден поддаваться веяниям, реагировать на них, они влияют на тебя, и ты вынужден подстраиваться. И далеко не всегда придётся делать то, что нравится тебе. Ты пытаешься достигнуть чего-то, а не получается. А получается у другого… Вот тут будет зависть, мысли, почему и что ты делаешь не так. А у меня этого нет. Мне просто всё равно. Я сама по себе. Мне нравится работать у Нила, потому что в том маленьком кругу я испытываю только положительные эмоции, но как только кто-то нарушит мою гармонию, я уйду. А он молодец, Нил, мы всё там разные и не можем соперничать друг с другом. У каждого своё направление, в котором он профессионал, поэтому у нас нет явного и больного соперничества, хотя достигнуть этого было трудно. Кроме того, у нас и так хватает проблем, потому что каждый творческий человек, считает себя особенным, и, как правило, имеет невыносимый характер. Но, конечно, не всё так солнечно, но с этим можно жить, а главное с этим можно работать.
— Ты тоже? — спросил Ян, прослушав поучительную лекцию о душах творческих людей.
— Что я?
— У тебя тоже скверный характер?
— Да, — она усердно закивала, — у меня тоже.
— Но если ты не будешь стремиться, ты можешь не достигнуть той самой высоты.
— Ян, о какой высоте ты говоришь? — скептически спросила она и сама ответила на свой вопрос. — Времена Леонардо да Винчи и Рафаэля давно прошли. Сейчас современная живопись — это совсем другое. Это такой же источник материальной выгоды. Да и я работаю в дизайнерской студии, и свои картины пишу на стенах.
— И то, верно. Да, и про твой скверный характер тоже. Я сегодня убедился в этом, — с усмешкой сказал он, обрисовывая указательным пальцем линию её подбородка.
— На самом деле, — смутившись, начала она, — я не привыкла быть в отношениях. Я не умею в них быть, если можно так сказать. Я забываю про многие вещи, например, вовремя позвонить или что-то сделать, но не потому что мне всё равно. Просто я забываю, что я должна. Я не привыкла быть должна. Но я уже почти исправилась, правда? — с надеждой и ангельской улыбкой спросила Эва.
— Да, почти, — поддел он её. — Но только попробуй забыть позвонить мне завтра, когда нужно.
— Нет, теперь уж я точно не забуду.
— Пойдём, уже совсем прохладно, — Ян встал и поднял её. Поправив на ней халат, он туже затянул пояс.
— С тобой мне тепло, — Эва поправила ещё влажные волосы.
— Иди сюда, я тебя погрею, — она привстала на носочки, и он приподнял её, прижав к себе.
— Я хочу задать тебе традиционный вопрос, который задают при прощании, — скромно начала Эва, повиснув у него на шее.
— Ты хочешь спросить, буду ли я скучать по тебе?
— Да, — кивнула она и быстро поцеловала его.
— А как ты сама думаешь?
— Не отвечай вопросом на вопрос. Не люблю эту твою манеру. Хотя у меня есть предположение, что будешь, — самодовольно изрекла она, погладив его по спине.
— У тебя совершенно правильное предположение, Эви. Оно совершенно правильное, — согласился он. — А теперь может, мы пойдём домой… в спальню… в кровать… Сколько тебя можно уговаривать?
— Пойдём, — она почувствовала под ногами мягкую траву, когда он опустил её на землю.
— Ты мне не рассказал, — с лёгким укором произнесла она.
— Что не рассказал? — спросил он, укладывая плед в корзинку.
— Свою «теорию зависти».
— А, ну я тебе расскажу, только не сегодня. На сегодня хватит уже разговоров.
— Ты обещаешь? Это ведь будет твоя история?
— Обещаю. Расскажу. Потом расскажу.
Со сдавленным писком, выражающим, несомненно, бурную радость, Эва бросилась в объятья отца. Именно бросилась, сорвалась с места и в два шага пересекла разделяющее их небольшое расстояние, повиснув у него шее, прижимаясь к тёплой шершавой от выступившей щетины щеке.
— Да, если бы ты чинно и спокойно подошла ко мне, поцеловала в щеку и сказала «Привет, папа!»…
— Что бы было? — спросила Эва, целуя Роджера в щеку.
— …эта была бы не моя Эванджелина, не моя маленькая девочка. Это была бы незнакомая мне женщина.
— Папочка, как я по тебе соскучилась, — протяжно сказала Эва и прижалась к отцу. Он крепко сжал тонкую фигурку дочери, вкладывая в это приветственное объятия всё чувство отцовской любви, на которое был способен.
— Едем домой, тебе надо отдохнуть, а то что-то ты бледная совсем, — внимательный взгляд отца остановился на её лице, отметив бледность и тёмные круги под глазами. — Нездоровый у тебя вид, — он укоризненно покачал головой.
— Я встала очень рано, — сообщила она отцу, взяв его под руку, но упоминать о том, что практически не спала и вовсе, не стала. — Ты же знаешь, что утро для меня сущая инквизиция! Убийство! Кроме того, я не завтракала.
— Непорядок. Так ты окончательно испортишь себе желудок, — нравоучительным тоном произнёс отец, забирая из её рук сумку.
