Даниэла взяла в руки странный предмет и внимательно его осмотрела.
— Где-то я это уже видела... — озадаченное протянула Даниэла. — Что-то оно мне напоминает...
— Даниэла, дочка, — внезапно перебил Килиан. — А где чудесные конфеты, которые мы ели вчера?
Даниэла отправилась за конфетами и тут же забыла о своем вопросе.
— В конце концов, — заметила Кармен, — в этом доме принято дарить весьма специфические подарки.
Лаха слегка покачал головой.
— Например, пробковый шлем, который твоя мама передала мне через Инико, — пояснила Кларенс.
— Пробковый шлем? — удивленно посмотрел на нее Лаха. Он не помнил, чтобы вообще когда-либо в жизни видел этот предмет. Где же мама его хранила? Когда мне было семь или восемь лет, — обратился он к Килиану, — Масиас устроил в стране череду обысков, во время которых изымались и уничтожались все предметы, имеющие отношение к испанской колониальной эпохе. Тогда начался период разрушения памяти.
Килиан растерянно заморгал.
— Здесь тоже произошло нечто похожее, — сказал он. — Согласно франкистскому закону о сохранении данных было запрещено говорить и распространять информацию о положении в Гвинее, вплоть до конца семидесятых годов. Как будто это был сон, как будто этого никогда не существовало. Мы ничего не знать о кошмаре, который вы пережили.
— Все действительно было настолько ужасно, Лаха? — ласково спросила Кармен.
— К счастью, я тогда был ребенком, — ответил Лаха. — Но — да, это было ужасно. Помимо репрессий, обвинений, арестов и убийств сотен человек, могу привести конкретные примеры безумных зверств этого человека.
Даниэла села рядом с ним.
— Он терпеть не мог тех, кто был лучше образован, чем он, и набросился прежде всего на тех, кто обладал какими-то проблесками ума. За хранение учебников географии или истории Экваториальной Гвинеи, написанных отцами-миссионерами из «Сердца Марии», полагалась смертная казнь. Вместо этого он заставил всех учиться по другому учебнику, где всячески поливал грязью Испанию, хотя сам то и дело просто у нее финансовой помощи. Появились листовки, в которых его прямо называли убийцей, и тогда он приказал конфисковать все печатные машинки. Затем приказал сжечь все книги. Потом приказал всем стипендиатам, учившимся в Испании, немедленно вернуться в Гвинею, если не хотят потерять стипендию, а когда они вернулись, некоторых убили. Он запретил слово «интеллектуал». А потом еще и наводнил остров гвинейцами-фангами с континента. Это были молодые люди без работы, без какого-либо культурного уровня, приехавшие из самых глухих деревень. Они привезли с собой оружие. Он уничтожил прессу. Запретил как католицизм, так и культ нашего великого Моримо из долины Мока, — Лаха потер глаза. — А впрочем, чего можно ожидать от человека, публично восхвалявшего Гитлера?
Все потрясено замолчали.
Даниэла воспользовалась паузой, чтобы подлить вина в бокал Лахи.
— Но, Лаха, — перебил Хакобо, — разве Масиаса не выбрали большинством голосов?
— Эти выборы без конца показывали по телевизору, — прошептал Килиан, словно пытаясь припомнить. — Тогда он был очень популярен, поскольку хорошо умел пудрить людям мозги красивыми словами о свободе. Он обещал вернуть негру то, что принадлежит негру.
Лаха невольно закашлялся.
— Испанцы допустили ошибку, доверившись этому человеку и оставив остров в его руках. Он прекрасно освоил технику выбраковки — не знаю, поймете ли вы, что это такое...
— И сколько же длился весь этот ужас? — спросила Даниэла, глядя на Лаху широко раскрытыми глазами, в которых застыли недоверие, изумление и гнев.
— Одиннадцать лет, — ответил Лаха. — С 1968 по 1979 год.
— В тот самый год я родилась, — прошептала Даниэла.
Лаха подсчитал в уме ее возраст: Даниэла оказалась еще моложе, чем показалась при знакомстве.
— Знаешь, Даниэла, — продолжал Лаха, — местные жители были в таком ужасе, что ни один гвинеец не решился участвовать в расстрелах, пришлось нанимать для этого марокканцев. — Склонившись к ней, он прошептал: — Ходят слухи, будто он убил всех бывших любовников одной из своих жен, с которыми она встречалась задолго до знакомства с ним, а когда Масиаса расстреливали, он отвел руки назад, ладонями вниз, словно собирался взлететь...
Даниэла вздрогнула, а Лаха зловеще осклабился.
Кларенс воспользовалась паузой, чтобы разрядить обстановку. Она прекрасно помнила, куда могут завести разговоры о ду́хах, и потянулась к шее, чтобы погладить ожерелье, подаренное Инико.
— Все это прекрасно, ребята, — весело произнесла она, — но Лаха еще не видел своих подарков.
Сначала она протянула ему вязаную шапочку и пару перчаток, а затем — экземпляр только что изданной книги под названием «Гвинея в рассказах пасолобинца».
