Однако брат не мог знать, что истинная причина его отлучки в Биссаппоо была совершенно иной. На самом деле Килиан предвкушал удовольствие провести в обществе Бисилы несколько долгих часов, без спешки и нервозности случайных встреч.
Неподалёку от Биссаппоо они увидели целую толпу, возбужденно ожидавшую прибытия нового вождя; люди сгрудились возле деревянной арки, обрамлённой двумя священными деревьями, служившей входом в деревню. Сегодня, в этот особенный день, арку украшали всевозможные амулеты.
Симон тут же умчался, заявив, что ему нужно переодеться. Хосе поприветствовал односельчан, одного за другим.
Все были одеты согласно древнему обычаю: мужчины — в огромных соломенных шляпах с петушиными перьями; женщин украшали бесчисленные ожерелья и браслеты из стеклянных бус, с раковинами и змеиными позвонками. Большинство из них раскрасили себя помадой-нтолой, чей сильный специфический запах стал для Килиана уже привычным.
Бисила, пользуясь суматохой, поспешила во всех подробностях объяснить Килиану, что сейчас произойдёт. Она стояла так близко, что их плечи соприкасались, но он не сомневался — со стороны ее поведение казалось всего лишь вниманием к чужестранцу, которому она показывала то и другое, время от времени поднимая руку.
— Ритуал выборов и коронации нового вождя, — принялась рассказывать она, — подчинён строгим правилам — таким же строгим, как болезнь и похороны предыдущего вождя. Хотя кое-что за последнее время, конечно, изменилось: например, древний обычай, согласно которому, как рассказывают старики, сжигали всю деревню, где жил умерший вождь.
— Выходит, если бы умер мэр, полагалось бы сжечь весь Санта-Исабель? — пошутил он.
Бисила рассмеялась, крепче сжав его плечо.
— Как только назначат дату церемонии, тут же начинают строить жилище для нового вождя и его главных жён, где они живут на протяжении недели... — объяснила она.
— Очень любопытно... — перебил он, пристально глядя на неё. — Вот только утомительно...
— После чего, — продолжала она, словно не заметив этого комментария, но все же чуть заметно улыбнувшись, — нового батуку сажают в тени дерева, освященного духами предыдущих умерших батуку. Там мы призываем из другого мира души моримо или баримо, чтобы они благословили и защитили нового вождя, и чтобы он, заняв трон, никогда не запятнал свою честь и их память. Затем мы приносим в жертву козу и ее кровью наносим священные знаки на грудь, плечи и спину нового вождя. Потом король должен взобраться на высокую пальму в особых деревянных сандалиях и изготовить пальмовое вино, срезав соцветия масличной пальмы и подставив сосуды для сока. И наконец, мы выводим его на пляж или на берег реки, где омываем в чистых водах, чтобы смыть с него предыдущую жизнь, после чего раскрашиваем нтолой и одеваем, прежде чем процессия вернётся в деревню с песнями и ритуальными танцами.
Килиана перешёл на шёпот:
— Как бы мне хотелось, чтобы ты одна провозгласила меня батуку. Мне было бы приятно, если бы ты омывала меня в реке, и твои руки натирали бы меня нтолой; вот только трудно было бы влезть на пальму: разве что ты ждала бы меня наверху.
Бисила закусила губу. Ей стоило огромных усилий сохранять хладнокровие, хотелось броситься в его объятия, открыто смеясь, чтобы все знали, как она счастлива.
Народ меж тем начал собираться перед новым домом вождя. Килиан и Бисила остались на месте, укрывшись за спинами остальных. Пронёсшийся по толпе ропот дал понять, что вождь вышел из дома и направился в сторону деревенской площади. Издали Килиан не мог разглядеть лица отца Симона — невысокого мужчины с широкими плечами и крепкими бёдрами — зато увидел, что все его тело увито ожерельями из белых ракушек, которые здесь назывались тюибо и с незапамятных времён служили буби деньгами. Браслеты из таких же раковин украшали его руки и ноги; из тех же раковин был сделан и пояс, с которого свисал обезьяний хвост.
Новый батуку под радостные крики толпы прошествовал к примитивному каменному трону и уселся на него, после чего ему на голову водрузили корону из козьих рогов и перьев фазанов и попугаев. В правую руку ему вложили бамбуковый скипетр, увенчанный козьим черепом, с которого свисали нити бус из раковин. Все, включая Килиана, издали крик восхищения и радости.
Когда из горла Килиана вырвался этот победный крик, он вдруг почувствовал, как ножные пальцы Бисилы сжали его руку, и в ответ погладил большим пальцем ее ладонь, стараясь запомнить на ощупь каждую линию, каждую складочку между пальцами.
Какой-то старик подошёл к вождю, возложил руки ему на голову и прошептал молитву, в которой призывал его чтить память предыдущих вождей. Свою проповедь он закончил загадочной фразой, которую Килиан повторил вслух, а Бисила перевела:
— Не пей другой воды, кроме дождевой или той, что течёт с гор.
Килиан прекрасно это понял. Для человека родом из окружённой высокими горами долины это изречение также имело особый смысл. Для него самого не было воды чище, чем та, что рождена тающими снегами.
