— Когда я ехал впервые, то хотел вернуться, как только прибыл в Бату. Но в следующий раз — уже как будто ничего другого я в жизни не делал, лишь ездил в Фернандо-По. — Он помедлил, подбирая слова. — Это въедается в кровь. Как проклятые москиты. Увидишь сам.
После трёх часов, проведённых в кафе, нескольких бокалов виски и красной пачки тонких сигарет «Кравен А», которые Килиан нашёл очень приятными, хоть и слишком лёгкими по сравнению с ядреным чёрным табаком, который он обычно курил, братья распрощались с Мануэлем в дверях зала, договорившись встретиться в день отплытия, после чего решили вернуться в свой пансион. Глаза у них блестели, и на ногах они стояли не слишком твёрдо. Добравшись до площади Испании, они пересекли трамвайные пути, и Хакобо со всех ног бросился вниз по лестнице, ведущей к общественным туалетам. Килиан ждал его наверху, держась за кованые перила. Мощные четырехрожковые фонари и неоновые огни рекламных объявлений на крышах окрестных зданий освещали площадь, в центре которой красовался фонтан с бронзовой скульптурной группой на каменном постаменте.
У подножия креста стоял ангел, простирающий руку к небу, а другой рукой поддерживая раненого мужчину, у чьих ног лежала винтовка, выпавшая из ослабевших рук. Подойдя ближе, Килиан прочёл надпись на свитке, который держала в руках такая же бронзовая дама. Оказывается, ангел олицетворял веру, а памятник посвящён борцам-мученикам, павшим за веру и родину. Килиан поднял глаза к небу — и взгляд упёрся в неоновые вывески: «Эйвкрим», «Галина бланка», «Радио Ибериа», «Лонжин — лучшие часы», «Пастильяс Диспак», «Филипс»... В глазах у него рябило, мысли путались...
У него слегка кружилась голова, и виной тому был не только выпитое за ужином. Всего несколько часов назад Килиан уехал из дома, а сейчас ему казалось, что с тех пор прошли века: слишком насыщенным был этот день, полный контрастов. А впереди, если верить Хакобо и Мануэлю, ждало долгое удивительное путешествие. Килаин вновь посмотрел на статую Веры и молча помолился, попросив удачи и сил в авантюре, на которую решился.
— Ну, что скажешь, Килиан? — Густой голос Хакобо заставил его вздрогнуть. — Как тебе первый вечер вдали от мамочки? — Он обнял Килиана за плечо, и они направились к выходу. — Сколько нового сразу увидел, а? А ведь «Два мира» — сущая ерунда по сравнению с тем, что тебе ещё предстоит увидеть... Ты когда-нибудь задумывался об этом?
— Ну, более или менее.
Хакобо поднёс руку ко лбу.
— Чего я хочу — так это виски из Санта-Исабель! — объявил он. — По крайней мере, от него не болит голова по утрам. Кстати, ты взял опталидон?
Килиан кивнул. Хакобо хлопнул его по плечу.
— Ну ладно, скажи: что тебе больше всего хочется посмотреть?
Килиан задумался.
— Думаю, море, Хакобо, — ответил он. — Я никогда не видел моря.
Хотя Килиан впервые путешествовал на корабле, он не страдал от морской болезни. У многих бродящих по палубе пассажиров лица приобрели зеленоватый оттенок. Судя по всему, частые путешествия не излечивали морскую болезнь, потому что его брат выглядел паршиво, хотя уже в третий раз качался на корабле, подобном «Севилье». Как человек, чье знакомство с водой ограничивалось ловлей форели в небольших ручьях Пасолобино, Килиан не мог понять, каким образом нечто столько огромное способно плавать. И то, насколько спокойно он себя чувствовал в окружении воды со всех сторон, его удивило. Килиан приписывал свое хорошее настроение приятным открытиям последних дней и надеялся, что это продлится и дальше.
Килиан думал о матери, о сестре, о жизни в Пасолобино. Теперь от всего этого его отделяло пол-океана! Он вспомнил холод, мучивший его в автобусе всю дорогу до Сарагосы, а затем и в поезде до самого Мадрида. Лишь по мере приближения к Кадису стало теплее, а унылый пейзаж испанских равнин сменился пышной тропической растительностью, что буйствовала по обе стороны железной дороги.
Когда судно покинуло порт, где десятки провожающих со слезами на глазах махали вслед белыми платками, он ощутил глубокую печаль, что оставляет позади родных, но общество Хакобо, Мануэля и остальных товарищей, которые тоже ехали на работу в колонию, как и теплая погода, его воодушевляли, и плавание в итоге оказалось вполне приятным. Внезапно Килиан понял, что это его последнее снежное Рождество. Теперь придётся привыкать к тропическому Рождеству!
Никогда прежде он столько не бездельничал, как в эти дни.
Энергичный и чувствительный Килиан считал, что такое безделье — непростительная трата времени. Ему не терпелось заняться физическим трудом. Как он отличался в этом от Хакобо, который всегда искал возможность отдохнуть! Килиан повернул голову и посмотрел на брата, отдыхающего в удобном кресле рядом, надвинув на лицо шляпу. С тех пор как они сели на корабль в Кадисе и особенно после того, как покинули Тенерифе, Хакобо спал только днем и проводил ночи с друзьями в салоне с пианино или в баре «Веранда». То спиртное, то морская болезнь — и в результате Хакобо постоянно выглядел уставшим и больным.
