Но перевод наиболее употребительных, по словам Хакобо, слов и выражений его удивил: «Я тебе покажу!», «Работай!», «Молчать!», «Пошел вон!», «Я болен», «Сломаешь — убью!» Неужели именно эти выражения придётся чаще всего использовать в последующие месяцы? Если бы Килиана спросили, какие слова он чаще всего использует в родном языке, он бы никогда не назвал эти. Ему не хотелось думать, что в последние годы Хакобо разговаривал с рабочими только в таком тоне. А впрочем, чему тут удивляться? В байках и забавных случаях, которые рассказывал брат, речь, как правило, шла о попойках в клубах Санта-Исабель.
Хакобо опять надел шляпу, собираясь продолжить свою нескончаемую сиесту.
— Хакобо...
— М-м-м?..
— Ты прожил там несколько лет. Что ты знаешь об истории этой страны?
— Да примерно столько же, сколько и все! Это колония, дающая кучу всякого-разного, которая приносит много денег...
— Да, все это так, но... Кому она принадлежала раньше?
— Даже не знаю: то ли англичанам, то ли португальцам... Откуда мне знать?
— Да, но... Но ведь до них она принадлежала туземцам, разве нет?
Хакобо фыркнул.
— Ты хочешь сказать, дикарям? Так им просто повезло, что мы здесь обосновались, иначе они до сих пор из джунглей не вылезли бы! Спроси нашего отца, кто дал им электричество!
Килиан на миг задумался.
— Но ведь в Пасолобино тоже долго не было электричества. И во многих испанских деревнях дети растут на американском сухом молоке и консервированном сыре. Так что мы и сами не пример прогресса. Если посмотреть на фото из папиного детства, порой даже не верится, что мы могли так жить.
— Если тебя так интересует история, то в конторе плантации есть какая-то книга на эту тему. Но учти: когда начнёшь работать, ты будешь так уставать, что уже не будет ни сил, ни желания ее читать, вот увидишь. — Хакобо откинулся на спинку кресла и надвинул шляпу на лицо. — А сейчас, если ты не против, я хотел бы немножко вздремнуть.
Килиан смотрел на море, спокойное и гладкое, словно тарелка, как он и обрисовал его в письме для Марианы и Катарины. От горизонта протягивало последние лучи закатное солнце. Совсем скоро его поглотит смутная линия, что отделяет море от неба.
В горах солнце уходит в ночь, на море оно словно погружается в воду.
Килиан не уставал любоваться чудесными закатами в открытом море, но все же ему уже хотелось поскорее ступить на твёрдую землю. На ночь они пришвартовались в порту Монровии, столицы Либерии, чтобы выгрузить груз и взять новый, но Килиану не удалось сойти с корабля. Берег там был довольно ровный. Килиан мог полюбоваться мангровыми лесами, рощами акаций и бесконечной линией песчаных пляжей, среди которых кое-где были разбросаны маленькие деревушки. Потом они долго плыли вдоль берега Кру, откуда происходят народ круменов, сильный и работящий, как объяснили попутчики-галисийцы: «Крумены в Африке — все равно что астурийцы и галисийцы в Испании: лучших работников не найти».
Отец помнил, как крумены плыли на каноэ вслед за европейскими кораблями, предлагая всякого рода услуги. Он рассказывал, что о них ходят легенды, будто бы они работают, не зная сна и отдыха, пока не сколотят состояние, а потом заводят по двадцать, а то и тридцать жён. Возможно, на самом деле это было преувеличением, но легенда неизменно вызывала улыбку у белых людей, стоило им представить, что одному мужчине приходится удовлетворять стольких женщин.
Килиан закурил.
В тот вечер, как всегда после ужина, пассажиры прогуливались по палубе и беседовали. Неподалёку маячил племянник губернатора в окружении свои мадридских родственников. Он возвращался в Гвинею после долгого пребывания в Испании. В нескольких метрах от него будущие рабочие плантации играли в карты. С каждым днём они все меньше отличались от настоящих колонистов.
Килиан улыбнулся, вспомнив собственную растерянность при виде множества незнакомых столовых приборов у каждой тарелки. Первоначальная тревога и любопытство уступили место ленивой неге монотонных дней и ночей с мягкой качкой на волнах.
Закрыв глаза, он подставил лицо под ласковый морской бриз. На следующий вечер голова превратилась скопище иероглифов своих и чужих имён. Он вспоминал своих близких и представлял, какую жизнь мог бы вести тот или иной человек. Он думал и мечтал на родном языке, разговаривал на испанском, а на корабле постоянно слышал английский, немецкий и французский. Он изучал африканский диалект английского языка. Что, если буби для туземцев — примерно то же, что пасолобинский для него? Килиан размышлял, интересно ли кому-нибудь знать не только историю и обычаи метрополии — так называли Испанию, страну-колонизатора, — которую они, конечно, обязаны знать, но и историю холодных и прекрасных Пиренеев, теперь казавшихся совсем крошечными после огромного безбрежного моря.
Ему хотелось как можно больше узнать о новом мире, в котором, несомненно, ещё теплится жизнь под властью колонизаторов. Хотелось узнать историю острова — родины тех женщин и мужчин с фотографий.
Историю коренного народа. Настоящую.
Если, конечно, от неё ещё что-то осталось.
