Килиану хотелось, чтобы стрелки часов побежали в обратную сторону, чтобы время повернулось вспять, возвратив его на зеленые горные пастбища, и чтобы мама готовила жаркое из кролика, саррио с шоколадом и пончики по праздникам, отец привозил подарки из дальних стран, сестра отчитывала его за шалости, уперев руки в боки, брат ходил по каменной стене, жуя кусок хлеба со сметаной, посыпанной сверху сахаром, а свежевыпавший снег приносил радость после уныния поздней осени.
Когда отца не станет, на его плечи ляжет огромная ответственность за семью и дом, передающийся по наследству из поколения в поколение. Как ему хотелось в эти минуты стать Хакобо, который, не моргнув глазом, мог разогнать тоску несколькими глотками маламбы, виски или коньяка и выгнать из души страх при помощи гнева прежде, чем тот угнездится в сердце.
Но он не был Хакобо.
В отчаянии Килиан обхватил голову руками и долго сидел, вспоминая детство и юность.
Он задрожал.
Душа заледенела и ждала, пока ее запорошит снегом.
Он резко повзрослел, и ему стало страшно. Очень страшно.
Дверь открылась, и Килиан с надеждой обернулся. Но это был всего лишь Хосе. Он подошел к постели и крепко сжал руку Антона, надолго задержав ее в своих ладонях.
— Ах, Хосе, мой добрый Хосе! — Антон открыл глаза. — И ты здесь? Ведь это твое лицо? — Он еще пытался шутить. — Мне повезло больше, чем туземцам, Хосе. Ты знаешь, Килиан, что делают буби, когда кто-то тяжело заболевает? Больного выносят в сарай за пределами деревни и оставляют там. Каждый день ему приносят банан или печеный ямс и немного пальмового масла, чтобы не умер от голода. Так продолжается до тех пор, пока смерть не прекратит его страдания.
Он замолчал: столь долгая речь отняла у него много сил.
— Мне об этом рассказывал один миссионер, проживший много лет среди буби. Падре Антонио — так его, кажется, звали. Хосе, я никогда тебя об этом не спрашивал. Скажи: это правда? Вы и впрямь это делаете?
— Духи всегда с нами, Антон, в хижине мы или в больнице. Они никогда не покидают нас.
Антон слабо улыбнулся и закрыл глаза. Хосе мягко высвободил свою руку и подошел к Килиану. Через стенку до них доносились приглушенные голоса.
— Падре Рафаэль спорит с доктором, — шепотом пояснил Хосе. — Твой брат рассказал им, что ты хочешь позвать к Антону нашего врача.
Килиан нахмурился и вышел в коридор. Из кабинета Мануэля доносились возмущенные мужские голоса, среди которых он различил голос брата. Килиан без стука открыл дверь, и все тут же замолчали.
Мануэль сидел за столом; перед ним стояли Хакобо и падре Рафаэль.
— Какие-то проблемы? — напрямую спросил Килиан.
— Боюсь, что да, Килиан, — тут же ответил падре Рафаэль, багровый от негодования. — Если хочешь знать мое мнение, мне не кажется правильным, чтобы колдуны приближались к твоему отцу. Уж если наша медицина оказалась бессильной перед его болезнью — значит, так повелел Бог, единый и всемогущий. Можем ли мы допустить, чтобы какой-то язычник прикасался к нему грязными руками? Это же просто смешно!
Килиан бросил на брата укоризненный взгляд. Они могли бы избежать подобной ситуации, если бы Хакобо меньше болтал языком.
— Мой отец... — начал Килиан, сверля взглядом Хакобо. — Наш отец разделил свою жизнь между Пасолобино и Фернандо-По. Я бы сказал, он провел здесь половину жизни. И я не вижу причин, почему он не может проститься с этим миром, отдав должные почести каждой его части.
— Потому что это неправильно! — выкрикнул священник. — Как можно сравнивать? Твой отец всегда был добрым католиком. То, что ты хочешь сделать — просто абсурдно!
— Была бы здесь мама, — перебил Хакобо, — она бы вправила тебе мозги!
— Но ее здесь нет, Хакобо! — крикнул Килиан. — Ее здесь нет!
Вконец удрученный поведением брата, Килиан сел на стул перед столом Мануэля и упавшим голосом спросил, словно сам себе не веря: — Неужели на острове есть гражданский или церковный закон, запрещающий неграм молиться о душе белого?
— Нет, таких законов не существует, — резко ответил у него за спиной падре Рафаэль, семеня по комнате и сложив руки на толстом животе. — Вот только выбрось это из головы, Килиан. Тебе ведь от негра нужна не молитва; ты хочешь, чтобы он вылечил твоего отца, ведь так? Ты ставишь под сомнение не только действия врачей, но и волю Бога. Это грех, сын мой. Ты требуешь ответа у Бога. Более того: ты бросаешь вызов Богу.
Он повернулся к доктору.
— Мануэль, скажи ему хоть ты, что это... что это — совершенная глупость!
Мануэль посмотрел на Килиана и вздохнул.
— Ему уже ничем не помочь, Килиан, — сказал он, — ни средствами нашей медицины, ни средствами буби. То, что ты пытаешься сделать, будет лишь потерей времени. И не только. Хотя прямого запрета на это и нет, но, если об этом узнает Гарус, он будет в ярости. Вряд ли он нас похвалит, если узнает, что мы, белые люди, отправляем негритянские обряды. — Его пальцы нервно забарабанили по столу. — Сам понимаешь, это не повод для шуток, тем более сейчас, когда остров охвачен духом... независимости.
— Я надеюсь на молчание Хосе, — упрямо заявил Килиан. — А также на ваше. Что-нибудь еще?
