— Хорошо еще, это левая рука! — сказал Хакобо. — По крайней мере, смогу самостоятельно застегивать штаны. — Он нервно хихикнул. — Шутка. Иди сюда, Килиан, сядь рядом и поговори со мной, пока эта красотка не закончит. Первый раз в жизни меня зашивают. Очень больно, я тебе скажу.
Килиан подтащил стул, и медсестра продолжила работу. Хакобо напрягся.
— При такой красоте — и причиняешь такую боль! — заворчал он.
Хакобо изо всех сил сжимал в зубах деревяшку и тяжело дышал. Килиан нахмурился, увидев рану, и откровенно восхитился дочерью Хосе, не показавшей ни малейших признаков страха. А впрочем, он не сомневался, что она видела и более серьезные раны.
В эту минуту она как раз закончила шить, обрезала нитку, продезинфицировала рану, накрыла ее чистой марлей и осторожно перевязала.
— Слава Богу, наконец-то все закончилось! — Хакобо облизал пересохшие губы и вздохнул. — Еще чуть-чуть — и я бы расплакался.
— Не беспокойся, Хакобо. — Килиан похлопал его по плечу. — Твоя гордость не пострадает. Ты держался как мужчина.
— Надеюсь, — подмигнул он медсестре. — Здесь все моментально становится известно.
Она даже не вздрогнула — просто собрала инструменты и поднялась.
— Придете через несколько дней, — сказала она. — Дон Мануэль посмотрит рану и скажет, когда можно будет снять швы. А пока постарайтесь не нагружать руку.
Она развернулась и направилась к двери.
— Подожди! — крикнул Килиан. — Не уходи! Мне тоже нужна твоя помощь.
Она обернулась.
— Прости, я подумала, ты пришел за братом, — она слегка нахмурилась. — Что у тебя случилось?
— Клещ.
— Я сейчас вернусь, — с улыбкой сказала она. — Мне нужна бамбуковая палочка.
— Заметил, Килиан? — спросил Хакобо, когда она вышла. — С тобой она говорит, а со мной — нет.
Хакобо повел плечами.
— Возможно, я кажусь ей более серьезным, — заметил Килиан, а Хакобо натужно рассмеялся. — Слушай, если хочешь, можешь идти. Думаю, тебе захочется выпить чашечку кофе после пережитого.
— Нет уж. Я останусь здесь, пока медсестричка не закончит с нами обоими.
Килиан следил, чтобы в голосе не прорывалось раздражение. Было ясно, что в этот день он не сможет поговорить с ней наедине.
— Ну, как хочешь, — сказал он.
Он не мог поговорить с ней наедине, но мог ощутить прикосновение ее пальцев к своей щиколотке, подъему стопы, пятке — к каждому сантиметру своего тела, которые она прощупывала, одновременно поддевая бамбуковой палочкой края кокона с яйцами клеща, пока не отделила его от кожи. За несколько минут, пока длилась процедура, Килиан запомнил каждый ее жест, каждое прикосновение.
Все эти минуты Хакобо не переставал болтать о будущей поездке брата в Испанию, словно медсестры не было рядом или она предмет мебели.
Та, казалось, была сосредоточена на своем деле, но в какой-то миг Килиан заметил, что взгляд ее затуманился, а меж бровей пролегла тонкая морщинка. Это случилось в ту минуту, когда Хакобо в своей бесцеремонной манере заговорил о Саде:
— И что только будет делать без тебя Саде, братишка? Хочешь, она будет ухаживать за тобой прямо здесь? А то она так печальна!
Килиан поджал губы и ничего не ответил.
Все недели до отъезда Килиан не переставал сравнивать себя с рабочими-нигерийцами на плантации. Как и многие из них, он прибыл сюда субтильным юнцом, полным интереса к новой жизни, а возвращался зрелым мужчиной — рослым, сильным и мускулистым. Кроме того, у него уже набралось изрядное количество всевозможных подарков для родных и приличная сумма денег.
Единственное отличие заключалось в том, что брасерос возвращались в Нигерию, потому что у них заканчивался контракт, весьма умело составленный, чтобы работник не только не остался в Гвинее, но и вернулся на территорию Нигерии. С этой целью в контракте было специально оговорено, что пятьдесят процентов заработка выдается на месте, а остальные пятьдесят переводятся в их страну.
В случае же Килиана, между двумя концами его родины пролегали тысячи километров, так что поездка домой означала для него, прежде всего, воссоединение с прошлым, которое после шести лет, проведенных на плантации, казалось несколько размытым, но ничто не в силах стереть его из сердца и памяти.
В долину он прибыл после ночи, подведенной в Сарагосе, где многие женщины уже носили брюки, «фиат-1400» соседствовал с «сеатом-600», вытеснив «пежо-203», «остин-FX3» и «ситроен-CV», и уже прекратило свое существование кафе «Два мира». И с радостью узнал окрестности Пасолобино, когда поднялся по каменистой дороге, расчищенной от ежевики и сорняков, одетый все в то же серое пальто, о котором даже не вспоминал в последние годы, вслед за кобылой, нагруженной его вещами — ее вел под уздцы один из его кузенов. Килиан посмотрел на линию домов деревни, четко рисовавшихся на фоне ясного неба в холодный мартовский день 1959 года, и его охватила смесь противоречивых чувств.
Пасолобино и Каса-Рабальтуэ остались такими же, какими он их помнил, за исключением здания новой школы и нового, более просторного сеновала возле дома. Люди тоже почти не изменились, хотя время, конечно, наложило свой след.
