— Это неважно, Корнелий, — сказала она, — Пусть я останусь навсегда в теле маленького животного, пусть даже никто не станет обо мне заботиться — главное, что я всегда буду знать, что ты любишь меня! Не волнуйся обо мне. Я думаю, что будущие хозяева этой квартиры не станут меня гнать, я думаю, что они обо мне позаботятся. Но даже если этого не случится — это не имеет никакого значения, поверь! Чего стоит моя жизнь, если в ней нет тебя? Главное, что ты любишь меня! И пусть ты скоро совсем исчезнешь — но наша любовь никуда не уйдет с твоею смертью, она будет жить дальше, питая меня жизненным теплом! Ты умер — и этого не изменить, это так. Но для меня было бы самым страшным горем не увидеть тебя на прощание! Эти последние два дня, что мы проведем вместе, будут стоить всех оставшихся последующих дней, отведенных мне судьбою. Им высока цена! Мы были счастливы с тобою шесть долгих лет. Но эти последние два дня будут самым высочайшим счастьем! А потому не печалься ни о чем, милый. Радуйся тому, что сейчас есть. Радуйся мне! Давай будем счастливы, давай будем благодарить судьбу за ту невиданную роскошь, которую она предоставила нам, за этот шикарный необыкновенный подарок — возможность попрощаться.
— Эдита! — он воскликнул и подбежал к белой кошке. Он попытался ее обнять, но молочно-прозрачные ладони призрака лишь скользнули сквозь ее тело, не в силах совладать с живой плотностью ее тела, — Милая Эдита, я даже не могу тебя коснуться!
— Это ли главное? — ответила ему белая кошка, — Главное, что мы с тобой вместе, Корнелий. Пусть мы лишены прикосновений, но за все приходится платить в этой жизни, и эти печали не стоят того, чтобы перекрыть счастья того, что мы с тобой снова вместе.
— Милая Эдита, — сказал он нежно и опустился на пол рядом с белой кошкой, и настоящая сверкающая слеза затрепетала на ресницах бесплотного призрака, — Ты такая сильная. Была бы у меня в душе хоть часть этой отваги, которая есть в тебе! Я умер и уже совсем скоро уйду на покой, а ты принесла всю свою жизнь в жертву ради меня. Прости, что не смогу быть рядом с тобой вечно, Эдита. Прости, что не смогу тебя беречь в течение всей твоей жизни, прости, что не смогу укрыть тебя от всех невзгод, уготовленных тебе, особенно теперь, когда ты обречена провести остаток своих дней в теле маленького слабого животного! Сердце мое теперь бесплотно, но от потери своей плоти оно ничуть не стало чувствовать все менее остро, и сейчас сердце мое разрывается от болезненной нежности к тебе, и мысль о том, что не в моих силах оберегать тебя всю твою жизнь, для меня невыносима! Но ты права — ничего изменить нельзя. Так насладимся же этим высочайшим счастьем — способностью пробыть вместе еще двое суток.
И они остались вместе, и они сидели рядом еще много-много часов — белая кошка и бесплотный призрак, и они были счастливы от небывалой возможности быть рядом, выпавшей на их долю, и они сидели рядом и не плакали от близости вынужденного расставания. Они просто были вместе, они просто были безумно, непомерно счастливы от сладостной близости друг друга. И снова мир стал для них необычайно важен, и снова, как и в прежние времена играла для них роль каждая деталь, каждая крупица мира, окружающего их, представляла важность, и весь мир для них был наполнен друг другом, для покидающей земной свет души — белая кошка, для белоснежной отчаянной кошки — белый, бледнеющий призрак. И они все так же безумно любили друг друга, и все так же упивались взаимным присутствием.
И закончились эти два дня, отведенные им для прощания. Пролетели они как один миг, вот тут и показались слезы на глазах у пушистой белой кошки, и тут и полились они сверкающими струями из глаз бесплотного призрака, и заметались они друг подле друга в отчаянии, пораженные осознанием того, что они даже не смогут обнять друг друга на прощание, охваченные горем и глубиной подступающего одиночества.
И тут капнула слеза из глаз мяукающей белой кошки, и упала слеза с ресниц белого призрака, и соединились их слезы в единственную блистающую каплю, сверкающей бусинкой застывшею на холодном полу.
И тут же, в это мгновенье перед ними возник белый старец. Бледные руки его были сложены на груди в немом величии, белоснежная борода его и полы халата опускались до самого пола, трепыхаясь, словно в комнате этой подул ветер.
