А соседние подвальные помещения были заняты своего рода феноменом – вакханалией цвета, сотворенной легионом безвестных рукодельниц. Двенадцать тысяч роскошно расшитых рушников! И не было там ни одного изделия, повторяющего другое в композиции рисунка, орнамента, сочетании величин и цветов. Мы долго не могли уйти оттуда, поражаясь народной фантазии, девичьему и женскому терпению, трудолюбию и душевной щедрости, которым, наверное, никогда не будет конца, если народ убережет себя от бездушия и торопливого упрощенчества, подравнивания вкусов и снобистского безразличия.
От козельских же вышивок, повторяю, я отвел было взгляд, но его почему-то потянуло назад, да и жена с дочерью застряли у этих скатертей, полотенец, занавесок и накидок. Круги всех размеров – атавистический след древнейшего культа солнца, петухи, символизирующие огонь, волнистые строчки – вода, простые, сложные и даже вычурные орнаменты – крестами, крестиками, линиями крест-наперекрест, во всем этом было нечто такое, что я нигде больше не встречал. Ах, вот в чем дело! Везде одна и та же цветовая гамма, оттолкнувшая поначалу своей монотонностью и притянувшая тут же своей цветовой остротой, –
Живописцы, работая над трагедийным сюжетом, не могут обойтись без красного и черного. Только в их распоряжении множество иных красок и оттенков, а тут лишь эти две в контрастном своем единстве, и не может быть, чтоб оно ничего не значило, – наши предки чувствовали эмоциональную силу цвета, остро ощущали его символико-смысловую функцию. Вспоминаю, что в бесподобной словесной живописи «Слова» два главных грозно-трагичных противоцвета –
А геральдисты в XVIII веке, учреждая герб Козельска, напоминая о беспримерной обороне его жителей в веке XIII, так выбрали цвета: «…в червленом поле, знаменующем кровопролитие, накрест расположенные пять серебряных щитов с черными крестами, изъявляющими храбрость их защищения и несчастную судьбину, и четыре златые креста, показующие их верность». И если даже совпадение всех этих цветовых гамм фантастически случайно, оно замечательно тем, что будит фантазию…
Самого ценного экспоната Козельского музея, однако, я не упомянул, хотя увидел его прежде других и с трудом расстался напоследок. Стоит он почему-то не в здании музея, а посреди крохотного его дворика, варварски забетонированный в квадратную тумбу, с безжалостно пришурупленной металлической табличкой, поясняющей, что это подлинный – лихолетья 1238 года – памятник нашего средневековья.
Поначалу он, вытесанный из прочнейшего железистого песчаника, был здешним языческим идолом. Когда пришла другая вера, ему оббили и отполировали голову, сильно стесали бока, и получился грубый каменный крест. Козельцы вспоминают, сколько приезжих и проезжих ученых с почтением осматривали эту историческую реликвию, рассказывают о том, как незадолго до своей кончины побывал здесь Сергей Тимофеевич Коненков. Он посетил Оптину пустынь, встретился с местной общественностью, подарил городу одну из своих скульптур, а на музейном дворике долго присматривался к этому кресту, похаживал вокруг, пощупывал его своими чуткими многомудрыми руками…
Никто не знает, когда языческий идол вятичей превратился в христианский крест, но верней всего, что далеко не сразу после киевского крещения Руси. С незапамятных времен по верховьям и притокам Оки жило это восточнославянское племя, быть может, самое отважное, предприимчивое и мобильное среди сородичей, потому что дальше других проникло в лесной северо-восток, пососедившись с финно-уграми. По обряду захоронения и характерным женским украшениям археологи установили его точную западную границу – она шла как раз по водораздельным высотам между бассейнами Десны и Оки – и южную – лесостепную. На северо-востоке пределы земли вятичей расплывались в безбрежных лесах, среди которых позже возникла столица самого большого на земле государства, так что как бы ни перемешивались москвичи с пришлыми и приезжими последнюю тысячу лет, племенной их корень все же вятичский.
