Врач оказался среднего роста, упитанным, как сказал бы Карлсон: «В полном расцвете сил». На лице легкая щетина, а морщин и вправду не оказалось, по той причине, что лицо было круглым, как шарик для пинг-понга, и морщинам сложно было пробраться на натянутую гладкую кожу. Очки доктор не носил, и я понятия не имела, почему от него так сильно несло кремом для бритья, если бритьем он себя не утруждал. На голове заметная плешь, но седины нет вообще. Пожалуй, я не ошиблась только с возрастом, ему и в самом деле было не меньше сорока.
Медсестра, смешно, но медсестра выглядела так же, как доктор. Невысокая шарообразная дама с волосами цвета выгоревшей травы, затянутыми в скудный хвост. Какая уж тут жгучая брюнетка! Единственное, в чем я не ошиблась, – наличие жевательной резинки, дамочка лет тридцати напоминала жвачное животное – Буренку. Что ж, у каждого свой крест.
Приходилось только удивляться тому, каким обманчивым оказалось восприятие мира с помощью двух чувств: обоняния и слуха. Может, лучше бы мне остаться без глаз, и рано или поздно я бы смогла убедить себя, что красотка и все ужасы моей жизни просто приснившиеся кошмары и ничего более?
Процедуры, осмотры, перевязки, анализы – то, из чего состоял мой день, вот уже который по счету, только с той разницей, что я теперь могу контролировать все, что происходит вокруг. Глаза и способность говорить – единственные поводы для радости, хотя болтать без умолку я не стала, а наедине с собой все так же предпочитаю находиться в привычной темноте, с закрытыми глазами. Да и невозможно бесконечно рассматривать четыре стены, тумбочку, шкаф, окно, дверь, пол, потолок. Радовало и то, что я сумела самостоятельно менять положение с лежачего на сидячее и избавилась от трубки между ног! Это ли не счастье, контролировать собственное мочеиспускание. Никогда прежде не задумывалась о том, какое это счастье. Обхохочешься просто. Но чтобы не свихнуться, приходится находить радость в таких неприглядных на первый взгляд моментах.
Самостоятельно жевать пищу, опорожняться, произносить слова и шевелить пальцами – все мои радости, но я готова отказаться от них. Еще раз попытаться покончить с собой? Стоит только задуматься о подобном, смех начинает сдавливать глотку. Мозги набекрень у меня с рождения, проклятый пес сожрал половину лица, пожар подавился мной, но сумел обглодать в некоторых местах до кости, осталось только поломать ноги, выбросившись из окна, или сжечь желудок, наглотавшись таблеток, а может, вскрыть вены?
Я на грани. На грани безумия? По-моему, это мое обычное состояние.
Нет, довольно экспериментов! Я Кот, и у меня в запасе еще пара жизней. Провести остаток дней пусть и за решеткой, но на своих двоих лучше, чем подохнуть с полностью атрофированными мышцами, съеденными заживо пролежнями.
Новый день меняет все!
Мила едва закончила возиться с моей тушкой, как ко мне пожаловал гость. Это был следователь, который весь этот месяц терпеливо ждал моего минимального для допроса восстановления.
Медсестра исчезает за дверью. Мужчина ставит рядом с моей койкой стул.
– Лиза, вы помните, ЧТО произошло?
Ощущаю острую потребность рассмеяться прямо в лицо седовласого мужчины, наряженного в слишком приличный костюм мышиного цвета. И делаю это.
В детстве мне часто доводилось быть свидетелем нежелания заводиться старенького «Запорожца» деда Кузьмы Перепелкина, проживавшего через четыре дома от нашего. Это подобие автомобиля издавало странные урчаще-стучаще-пукающие звуки и редко соглашалось работать, сейчас мой смех оказался таким же кряхтяще-пукающим звуком. Иронией, которую мне хотелось продемонстрировать сидящему у моей койки полицейскому, и не пахло, а на лицо следователя мгновенно скользнуло сожаление и жалость.
– Конечно, ПОМНЮ! – зло, почти так же, как в детстве, когда в этой моей способности кому-то вздумалось усомниться, бросаю я.
Мужчине удается распознать в ответе обиду, смешанную с гордостью, и он понимающе кивает.
– Хорошо. В таком случае, не затруднит ли вас, для начала в двух словах, поделиться этим со мной?
– Не затруднит. Хотя не понимаю, к чему все это, ведь будь вы даже самым поганым следователем на всем белом свете, времени, которое я валяюсь здесь, вам хватило бы с лихвой, чтобы во всем разобраться.
С каждым словом говорить все труднее. Всякий раз, как я открываю рот, легкие как будто снова заполняются угарным газом и выедают все внутри. Я еще не привыкла к длительным разговорам. В горле поселилась невидимая крыса, она настойчиво пытается расцарапать его, заставляя болезненно прокашливаться, не давая возможности оставить бутылку с водой в покое. Вода, глоток за глотком растекаясь по горлу, спасает от неприятных ощущений.
– Разобраться-то разобрались, но показания пострадавших еще никогда не были лишними. Что вы мне можете рассказать?
Странно, но мне кажется, этот мужчина преднамеренно не назвал меня преступницей. Вместо этого я услышала, что я, оказывается, «пострадавшая». Смешно. Быть может, он идиот?
