С того самого дня я люто ненавидела свою стальную бабку и всякий раз, как родители порывались снова воспользоваться ее услугами няни, устраивала страшные истерики. Мама до сих пор не в курсе, по какой причине ее ангельское дитя при упоминании о выходных у бабули падало животом на пол и, рыдая взахлеб, колотило кулачками по полу. Не знаю, прибегала ли к подобным методам воспитания бабуля, когда растила мою мать, но то, что мама сбежала от ее опеки в брачную жизнь, точно не от хорошей жизни – факт. Загадкой остается следующее – как у настолько бессердечной женщины могла вырасти чрезмерно сердечная дочь?
Двадцать восьмого мая тысяча девятьсот девяносто четвертого года бабушка Нина скончалась от обширного инфаркта, сама того не желая сделав мне к седьмому дню рождения бесценный подарок. Как же я была счастлива от того, что плясать пришлось не на собственных именинах, а на похоронах женщины, в которой ненависти было побольше всего прочего. Патологоанатом после вскрытия заявил моей маме: «Ваша мать была полностью здоровой женщиной, но ее сердце изношено так, будто оно поддерживало жизнь не одного, а десяти курильщиков-алкоголиков. Странно все это». А я не находила в этом ничего странного, как и мама, – обида, ненависть, злость копились слишком долго в закромах бабулиного органа. В этом мнении мы с мамой схожи, вот только она не умела и не хотела забывать старые обиды, разочарования и предательство, а я не могла забыть.
Как любую другую отдельно взятую семью, мою не обходили стороной ни беды, ни радости. Случалось всякое, но до своего тринадцатого дня рождения я изо всех сил старалась жить как все дети – беззаботно и счастливо. Обо мне давно позабыли журналисты, а от своих сверстников внешне я ничем не отличалась. Самая обычная девчушка с самыми обыденными проблемами и заботами, разве только с необычным звоном и давлением в мозгу, но кто это мог видеть?
Лучших друзей и подруг у меня не появилось, но я охотно проводила время во дворе с соседскими ребятами: прыгая через скакалку, пиная мяч, рисуя на асфальте мелом, а зимой пропадая на заснеженных горках. Я старалась играть со всеми, кроме Зои, которой я так и не смогла простить испорченного сарафана, уничтоженных раскрасок и собственных слез. Да, впрочем, и она не настаивала на нашем общении, а обзавелась щенком. Всякий раз, когда я играла во дворе в компании пяти-шести человек, Зоя в стороне возилась со своим Булем (с фантазией, скажем прямо, у моей бывшей подружки всегда были проблемы: назвать американского голубого питбультерьера Булем – оригинально). Если же, выйдя во двор, я замечала в компании ребят Зою – оставалась дома. Не могла я списать детскую обиду на «не со зла», а всякий раз, как наши с Зоей пути пересекались, остро чувствовала, как по моим венам вместо крови начинает течь обида и ненависть, а на животе расползаются проклятые чернильные пятна.
Иногда я просто сидела на веранде и наблюдала за соседями. Тетя Лан и дядя Хонг часто дружно хлопотали у своего дома. Дядя Хонг чинил забор, а тетя Лан возилась с цветочными клумбами под окнами дома. Бывало, кто-то из них сгребал в аккуратные кучки опавшие листья, а кто-то поджигал и руководил процессом сожжения. Они регулярно наводили у дома порядок, суетились в саду, занимались мелким ремонтом фасада и делали это с улыбками на лицах, будто нет большего счастья на земле. С легкой завистью я смотрела на них и пыталась понять – правдива ли их семейная идиллия или это очередной взрослый маскарад?
