Старческий мужской голос звучит слишком неожиданно. Я моментально вскакиваю с насиженного места и собираюсь молча податься в бегство.
– Да я не против, сиди, если хочешь. Просто подумал, может, помощь какая нужна? А так, я не прогоняю. Сегодня погода слишком скверная для экскурсий, никого ждать не приходится. А компания мне не помешает. Отвлечешь старика от привычного подсчета дней до смерти.
Неожиданное заявление, если учесть, что с первой встречи с этим «тюремным хранителем» я была уверена, что он ненавидит весь род людской.
Я и не заметила, как забрела на тюремно-музейную территорию, а как оказалась на прогулочном дворе для заключенных, в стенной нише а-ля беседка, вообще не понимаю. Но так уж вышло, и теперь на меня с любопытством смотрит пара практически бесцветных и неестественно маленьких глаз.
Первый порыв – бежать, но что-то в голосе старика заставляет притормозить. Идти мне все равно некуда, а здесь, по словам экскурсовода, потока людей не намечается. Быть может, на подсознательном уровне я и пришла сюда потому, что нуждалась в уединении. В будни вход давно бесплатный, тем более в дождь, тем более мне не нужна экскурсия – мне нужен покой. Это место хранит в себе много темноты и боли, и оно лучше всего подходит мне по духу, который за весьма короткий срок стал черным и обозленным.
– Думала, вы не любите людей, – возвращаю зад на место, но голову поднять не решаюсь.
– Хах, с чего вдруг мне их не любить? – старик садится рядом и начинает курить.
– Не знаю, но мне кажется, долгие годы в подобном месте не могут пройти бесследно. Почему вы здесь оказались? – сама не знаю, какого черта мой язык сплетал такие предложения и вопросы, но он это делал быстрее, чем мозг успевал их обработать.
Вожу кончиком кроссовка по мокрой каше из грязи тюремного двора. Слышу, как жадно мой собеседник втягивает в себя дым. Хорошо, что он сел справа от меня, и уцелевшим глазом я могу контролировать каждое его движение. Не то чтобы я боялась умереть от его рук, но что-то пугающее в этом старике присутствовало.
– Порубил жену с любовником на кусочки.
Меня передергивает. Дедуля сообщает о подобном спокойно и равнодушно, а затем с наслаждением выпускает дым. Сдержаться от желания взглянуть в глаза того, кто легко и просто сообщает постороннему человеку об ужасном факте собственной биографии, просто не реально. Поворачиваю голову в его сторону: на лице старика умиротворение и покой, в глазах пустота.
