– Хочешь, поговорим о хорошем в моей жизни? Когда мне особенно хреново, я вспоминаю, какими нежными и теплыми были твои руки в те минуты, когда гладили и прижимали меня к груди, пока я была совсем крохой. Как ты любила строить планы на будущее, без умолку делясь ими со мной, непонимающей значения слов «мы всегда будем самой счастливой семьей» или «я так тебя люблю». Но я чувствовала, что ты говоришь что-то очень, очень хорошее. Это были слова, которые согревали. Я прекрасно помню свое первое «мама», и как ты радовалась ему со слезами на глазах, зацеловывала меня до смерти. Помню все дни рождения, которые были полны радости и веселья, несмотря на то, что я никогда не получала заказанного подарка – щенка. Помню каждый раз, когда являлась к тебе с разбитой коленкой или счесанным до крови локтем, и ты заботливо и почти без боли лечила раны, не забыв по окончании поцеловать каждую из них. Мне до сих пор приятно вспоминать счастливые минуты, проведенные в своем недостроенном домике на дереве – он сгнил, но связанные с ним эмоции навсегда будут со мной. Есть куча мелочей, которые делают жизнь любого человека если не счастливой, то радостной, и я не исключение. Но ответь мне, мама, способно ли все «хорошее», случавшееся в моей долбаной жизни за четырнадцать лет, перевесить по значимости хотя бы два дня – первое января и шестнадцатое февраля этого года? День, когда было изуродовано мое тело, и день, когда сгорела моя душа.
За весь мой монолог не проронив ни слова, мама стоит как вкопанная. С ее глаз срывается одна-единственная слеза.
– Так что, мама, не говори МНЕ, как прекрасен этот мир.
Закончив, быстро разворачиваюсь и ухожу восвояси.
Кровать. Горизонтальное положение. Прикрытые глаза. Покой.
Жадно вдыхаю воздух и очень медленно выдыхаю, изо всех сил пытаясь усмирить бешено колотившееся сердце. Изредка, гостив у бабушки Гали, я, забавы ради, доставала из клеток загнанных в угол крольчат (естественно, пока никто не видел и всего на несколько секунд, чтоб не успеть покрыться сыпью), их маленькие сердца на моей ладони стучали точно так же. Сейчас я чувствую себя таким же крольчонком, только загнанным в угол жизнью, как следствие – озлобившимся на весь белый свет. Мне самой противно ЭТО во мне, но я не могу удалить собственное нутро.
Дверь в мою комнату неожиданно открылась. На пороге стоит мама. Ее лицо камень, ее слова и того жестче.
