Тем же вечером, сообщив, что подает на развод, мама попыталась выставить отца из дома. На развод он согласился, но дом не покинул. Проживание абсолютно чужих друг другу людей под одной крышей растянулось еще на один дрянной год. Мама и папа больше не были мужем и женой, а все мы больше не имели никакого права называться семьей. Семья – это нечто большее, чем ежедневное молчание за холодным завтраком, невысказанные претензии и тихая ненависть в сердце каждого из членов этой недосемьи.
В сентябре, как и обещала мама, я пошагала в школу. Ходить в школу с марлевой повязкой в пол-лица было неудобно, но в подобной необходимости всплыл и маленький плюсик – меня практически не вызывали к доске. Мама не ошиблась и насчет отношения одноклассников и других учащихся моей школы – все оказалось не таким ужасным. Я ловила на себе любопытные и сочувственные взгляды, но никто не дразнил, не оскорблял, не издевался и не шарахался, за что я была премного благодарна. Разве только Зоя избегала меня больше обычного, но меня это особо не цепляло, она всегда была неженкой.
Спустя пару месяцев учебы в моем гардеробе появилось несколько симпатичных бандан. Вместо косметики, которой уже начали пользоваться некоторые одноклассницы, я училась носить на лице разнообразные лоскуты ткани, отражающие мой внутренний мир. Иногда я прятала лицо за устрашающим рисунком клыкастой челюсти; иногда за грустным желтым смайлом; иногда за набором непонятных символов или сотни черепов. Еще одним постоянным аксессуаром стал для меня, начиная с семнадцатого февраля, недошарф моего слона, пусть немного, но он напоминал о том, что во всем плохом есть капелька чего-то хорошего. Всякий раз, нервничая, я механично вращала вокруг запястья кусок окровавленной шерсти, который возвращал меня в те дни, где мне больше никогда не быть.
Я пыталась существовать, как того требовали от меня обстоятельства, ни на что не надеясь и не рассчитывая ни на какие милости судьбы.
