Поднимаюсь и собираюсь покинуть кухню – мама все равно не поймет. Понять мой внутренний мир может только мне подобное существо, но я таких не знаю.
– Неужели все в твоей жизни было так плохо? Или ты способна запоминать только то, что тебе хочется запомнить? Может, дело в том, что тебе нравится нести всю тяжесть и несправедливость мира на своих плечах?
Проговаривая каждый из своих вопросов, мама даже не догадывается, что играет с огнем, что ее дочь – достаточно мощный заряд динамита.
Замерев на выходе из кухни, оборачиваюсь. Мама умоляюще смотрит на меня, и я в какой-то степени понимаю всю ее боль и обиду, но эта степень слишком ничтожна, чтобы заткнуть меня.
– Нет, мама, не все. Поверь, мне абсолютно не хотелось запоминать, как вы с отцом меня годовалую оставляли орущей в колыбели, дожидаясь, пока я не умолкну или не подохну. Еще я не мечтала носить в своем мозгу воспоминания о том, как он трахал тебя у меня на глазах. Девяносто восемь раз. Да, вы думали, что я сплю, а если и нет, то все равно ничего не запомню, но… Прости, что приходится разочаровывать. Я помню каждый ваш трах. Мне ни к чему помнить, как отец, прямо у нас в гостиной, имеет какую-то тетку. Хочешь скажу, какого цвета были ее трусики или дословно озвучу их не слишком долгий диалог? Вам же так нравилось, когда в детстве я выступала перед вами, будто цирковая обезьянка – «Лиза, скажи то…», «Лиза, расскажи это…». М-м-м, что скажешь? И уж точно мой мозг не хранилище для ваших с папочкой ссор. Но когда я вижу вас лицемерно улыбающихся друг другу, эти ссоры эхом разносятся у меня в мозгу. И еще – если ты считаешь, что круглосуточно видеть налитые кровью глаза псины, вонзающей в меня зубы, и ежесекундно чувствовать фантомные боли без наркоза вырванной кожи на собственном лице – это не тяжесть и не несправедливость мира по отношению ко мне, то я не знаю, что еще тебе сказать.
Смотреть на маму в эти секунды больно. На уставшее от жизни лицо, с парой неаккуратно спадающих ореховых прядей, я жестоко поставила нечеловеческую печать боли и сожаления. Ее руки спрятаны в глубоких накладных карманах любимой темно-коричневой вязаной кофты, такой же старой и потрепанной, как и моя мать. Ее глаза остекленели и отражали весь ужас ее нынешнего внутреннего состояния. Но рано или поздно это должно было случиться – мне необходимо было выпустить наружу всю ту дрянь, которая скопилась за годы, и я уже не могла притормозить. Однажды я уже очищала свое нутро прямо на голову маме и без капли жалости повторила это опять.
