Он снова побрел к обозу.
Когда он исчез в ночной тьме, две женщины некоторое время молчали, занятые слизыванием сладкой жижи с пальцев.
Одна вздохнула.
Вторая тоже.
— Ах, это было чертовски легко.
— Думаешь?
— Точно. Он пришел, ожидая встретить два ума, а нашел едва один.
— Но все же мы слишком болтали.
— Такова природа полоумных. Будь по другому, он бы заподозрил.
— Как думаешь, о чем вообще они болтают с Парус?
— О старой женщине.
— Я сама так думала.
— Они что-то готовят.
— И я так подозревала.
— И Порван-Парус в деле.
— Точно.
— Что очень хорошо, если меня спросишь.
— Согласна. Знаешь, а эти кексы без лесной подстилки совсем другие.
— Странно, но я тоже заметила…
В фургон — форте Крюпп приближался в другому костерку. Двое мужчин, сидевших около него, подняли головы.
— Что это у тебя в руках? — спросил Муриллио.
— О друзья мои, к Крюппу прилипает все, за что он берется.
— Ну, — прогудел Коль, — это я уже многие годы знаю.
— А что с этим клятым мулом? — поинтересовался Муриллио.
— Бестия преследует меня, хотя сама об этом не знает. Крюпп имел интересную беседу с двумя морячками. И он рад сообщить, что девочка Серебряная Лиса в надежных руках.
— Липких как твои?
— Это точно, дражайший Муриллио, это точно.
— Все это очень мило, — сказал Коль, — но что нам до этого? Здесь в повозке спит старая женщина, чье разбитое сердце — малейшее из ее страданий. Их достаточно, чтобы сломить могучего мужа, не говоря уж о хрупкой старости.
— Крюпп рад заверить вас, что готовится величайшая милость. Вся нынешняя видимость не будет иметь значения.
— Тогда почему не сказать ей? — бросил Коль, кивнув в сторону повозки Майб.
— Ах, но она еще не готова выслушать подобную истину. Увы. Это странствие духа. Она должна начать его сама и в себе. Крюпп и Лиса способны лишь наблюдать, несмотря на наше очевидное всемогущество.
— Всемогущество, вот как? — Коль дернул головой. — Вчера я бы над этим посмеялся. Так ты противостал Каладану Бруду? Интересно, как это тебе удалось, проклятая жаба.
Крюпп вздернул брови. — Дорогой, милый компаньон Коль! Ваш недостаток веры поражает чувствительного Крюппа до кончиков его пальцев, каковые корчатся от гнева, особенно на ногах!
— Не показывай нам, во имя Худа, — сказал Муриллио. — Ты носишь эти туфли с тех пор, как я тебя узнал. Сама Полиэль остолбенеет, увидев, что ты прячешь под ними!
— А точно, она может! Дабы ответить Колю с нужной точностью, Крюпп провозглашает, что подобный гнев — нет, ярость — не имеет воздействия на такого, как он, для кого мир есть всего лишь жемчужина, угнездившаяся в створках его крепкого и мускулистого ума! Гм, похоже, при втором рассмотрении эта аллюзия не столь хороша… а при третьем еще хуже. Крюпп попробует снова! Для кого, как он уже начинал, мир не более чем расписной сон воображаемых чудес и радуг, в коем даже само время теряет смысл, и уже нельзя сказать 'слишком поздно'. Понимаете? Манит спячка, поток спокойного преосуществления, превращающего забвение в исцеление и омоложение, и одного этого достаточно, чтобы всем и одному завершить сию преисполненную ночь! — Он взмахнул руками при финальном аккорде речи и пошел прочь. Через миг за ним потрусил его мул.
Двое уставились ему вослед.
— Похоже, Брудов молот задел эту масляную макушку, — предположил Коль.
— Точно, и соскользнул, — согласился Муриллио.
— Это верно.
— Мидии, мозги и воняющие сыром пальцы… Клянусь Бездной, меня затошнит.
Высоко над лагерем Карга сложила усталые, свинцовые крылья, снижаясь по спирали к командному шатру Бруда. Несмотря на усталость, по ней пробегали искры любопытства и возбуждения. Трещина к северу от лагеря все еще блестела порченой кровью Бёрн. Великий Ворон чуяла, что отзвуки удара все еще распространяются далеко на юго-восток, к Горам Видений, и сразу же поняла, что это было.
Гнев Каладана Бруда.
Поцелуй его молота, и взрывной отзыв природного мира. Она могла видеть во тьме, что здесь, в самом сердце Приречной равнины вздыбился базальтовый хребет прежде невиданных гор. И колдовство, источавшееся кровью Спящей Богини, Карга тоже узнала.
Касание Увечного Бога. В жилах Бёрн началась трансформация. Павший делает ее кровь своею. Такой знакомый вкус, очень, очень давно бывший для меня материнским молоком. Для меня и моего рода.
В мире внизу произошли перемены, и Карга пировала на них. Ее душа и души ее потомков вновь пробудились к полной сознательности. Никогда она не чувствовала себя такой живой.
Скользя между потоками прогретого воздуха, снижаясь, трепыхаясь в холодных воздушных мешках — эхе болезненной пертурбации, пронесшейся по атмосфере во взрыве Брудовой гневливости — она с тихим звуком села на землю около шатра.
Внутри не было света.
Осторожно каркнув, Карга пролезла под полуоткрытый клапан входа.
— Ни слова, — прогудел из темноты Бруд, — о выбросе моего гнева.
Ворон склонила голову по направлению к постели. Полководец сидел на ее краю, сжав руками голову. — Как прикажете, — пробурчала Карга.
— Докладывай.
