Эту холодность она начала постепенно ощущать и в его теле, которое стало негнущимся, не таким умным и чутким, как раньше. Особенно её раздражала его манера зажигать свет во время близости. Ей трудно было выдержать этот оценивающий, рассекающий взгляд, и она спешила выключить свет, понимая, что лишает его каких-то удовольствий. «Ну и пусть, – думала она, – если он такой ледышка, то я буду невидимкой».
Её угнетало и то, в чём она боялась себе признаться. Раньше они вместе поднимались на одной волне, которая доносила их почти одновременно до заветной точки. А теперь шла мелкая рябь, бурунчики в разных местах, которые не сливались и быстро разглаживались. Или это были две разные волны: пока одна росла, другая опускалась, и они скорее гасили, чем усиливали друг друга. Когда она попадала на свою волну и поднималась на ней почти до самого гребня, он порой вежливо замирал, уступая ей путь, но чаще, не стараясь себя сдержать, сбивал её своей волной – и достигал берега в одиночку. И это странно соответствовало его замкнутости, «запечатанности уст» – это выражение из старинной книги как будто прямо относилось к нему.
– Он боится оказаться в плену собственных слов, – объяснила ей подруга, единственная, с кем она поделилась этой болью из-за его бессловесности. – Если любишь – скажи! Нет, они боятся, что их поймают на слове. Что за этим последует неслыханная расплата. Что за признание в любви их приговорят к вечному, нерушимому союзу – ведь любовь обязана быть вечной. Пока он с тобой просто живёт, его ничего не сдерживает, а если «любит» – значит прощай его свобода. Для них слова – какие-то страшные идолы, от которых они прячутся в кусты… Ну ладно, а разве лучше такие словоблуды, которые каждую минуту клянутся в любви, «обожают», а при удобном случае сразу ныряют налево?.. А что ему хочется при свете, ты его тоже пойми: у мужчин жадные глаза, как у женщин – уши… Не переживай!
Она уже и не переживала, но чувствовала, как постепенно что-то иссыхает в ней и «любовная лодка» садится на мель. Если нет слов, то нечем дышать. Остаются вещи и тела, во всей безутешной наготе повседневных нужд и их поспешного утоления. Молчание всё разрасталось, она пыталась заполнить его массой пустой болтовни и профессиональных разговоров, но после каждого такого общения ей всё больше хотелось плакать. А между тем ей уже скоро исполнялось тридцать шесть, целый год странного брака, без единого слова любви, ну хотя бы какой-нибудь «ласточки», «киски», «зайки»! Она сама не любила этих пошлых сантиментов, но дошла уже до того, что готова была бы умилиться даже «ягодке», – всё-таки это была бы живая капелька в пустыне.
Наконец, накануне их годовщины, прямо сказала ему, что собирается уходить.
– Но почему? – страшно удивился он. – Ведь всё хорошо!
– Не могу тебе объяснить. Как и ты не можешь мне объяснить, как относишься ко мне. Раз мы оба не можем, значит пришла пора.
– Что значит: как я отношусь? Ты что, не видишь?
– Спать со мной каждый день ещё не значит выражать отношение.
– Ещё как значит! Я всем делюсь с тобой, ничего от тебя не скрываю.
– Вот о том и речь. Ничего не скрываешь, откровенен даже в том, что не любишь меня.
– С чего ты это взяла?
– А с чего я могу думать иначе? Если бы любил, поделился бы.
– Тебе что, нужны слова? Ты что, сама не видишь? Во всём, во всём! А слова только пустая оболочка и ничего не значат.
– Для тебя, наверно, много значат, если ты боишься их произнести. В общем, для меня всё кончено.
Он, видимо, думал, что для неё это только отговорка. Что она завела себе кого-то. Или он ей просто надоел.
Он стоял перед ней молча. И вдруг у него на глазах выступили слёзы. Он просто стоял пред ней и плакал.
– Что с тобой? – Она встревожилась. – Что ты молчишь? Тебе нехорошо? Ну скажи хоть что-нибудь! Скажи, чтобы я могла уйти со спокойной совестью.
У него что-то корчилось внутри, на лице выступила жалкая, кривая усмешка, хлынул поток слёз, и, давясь всхлипами, он вдруг вытолкнул из себя:
– Не уходи, лапочка.
И тяжело выдохнул, выдирая кляп изо рта:
– Я тебя люблю.
Через несколько дней она позвонила подруге, чтобы поделиться радостью – и грустью. Признался в любви, но перестал зажигать свет в спальне. И вообще ведёт себя нервно и депрессивно. Подруга её огорошила:
– Не буду скрывать: он мне вчера звонил. Вы же через меня познакомились, он мне доверяет. И всю эту историю рассказал с другого конца. Про то, как ему стало трудно с тобой, как ты ему отказывала… и превратила жизнь в проверку. «Всё время чего-то выжидает и выпытывает». Я его так поняла: когда он ничего не говорит, то чувствует, что любит. А когда говорит, что любит, ничего не чувствует, даже наоборот… Он в конце концов сдался, но ему хреново. Сломался. Надломленный мужик – тяжёлый случай.
– Господи! Что же теперь делать?
– Не знаю. Может быть, лучше расстаться? Но это никогда не поздно.
– А ты что бы сделала на моём месте?
– Я на твоём месте никогда не была. Мне такие твёрдые мужики не нравятся. Я люблю мягких и неломающихся.
Через месяц они разъехались.