Это была самая худенькая женщина на моей памяти. Я пригласил её к себе домой как редактора посмотреть одну рукопись, а вообще она работала в издательстве и, как говорили, славилась своим твёрдым, властным характером. Среди маленьких женщин тоже встречаются Наполеоны.
Мы посидели над рукописью, договорились о правке, об издательских сроках. Больше вроде бы ничего не подразумевалось, но она не торопилась прощаться. Минута прошла в ожидании и некотором недоумении. Я вежливо предложил ей выпить кофе, а когда мы сели за стол, увидел её задумчивое лицо и спросил, не откажется ли она от бокала вина, чтобы отметить нашу договорённость. Неожиданно она согласилась. Я разлил крепкий сладкий ликёр. И потом уже всё замутилось и поехало само собой к ожидаемой и всё-таки неожиданной развязке. Она начала рассказывать что-то доверительное о себе, o своём полувосточном происхождении, о своих художественных вкусах, наклонилась близко к моему лицу. Я в знак дружеской отзывчивости положил ей руку на острое колено. Она положила руку на мою ладонь и ещё крепче прижала её к своему колену. После этого мне оставалось только заскользить рукой выше и поцеловать её в щёку. Она ответила влажным поцелуем в губы. Я привстал, обнял её за тонкую талию – на это хватило бы и полруки – и повлёк в спальню. Когда она разделась, то сразу же нырнула в постель, прикрывшись одеялом. Я распластался рядом с ней, но уже через несколько минут откинул одеяло. Началось чудо под названием твердь и хлябь.
Эта женщина была твёрдая – не скажу, как скала, но как древесная кора. О неё можно было ободраться. Ключицы, локти, колени – всё из неё остро выпирало. Даже плечи и бёдра были костлявые, а волосы – чёрные и жёсткие, как густая проволока. Когда я проводил рукой по её груди, я чувствовал только шершавое касание сосков – маленьких зёрнышек, остро щекотавших мою ладонь. Когда она садилась, грудки собирались в маленькие бугорки, которые разглаживались, когда она лежала. У неё был маленький, но удивительно живой и влажный рот, который втягивал мой язык до своей гортани. Она творила с ним чудеса, дразнила извивами своего языка, оплетала, отвечала ударом на удар, – наши языки сплетались, как тела в припадке любовного безумия.
Кроме рта, во всей этой худобе, в этом пустынном пейзаже был ещё только один оазис. И оба они били гейзерами, в них фонтанировала фантастически изобильная жизнь. Поскольку в отсутствие пышных форм мне было особенно нечем занять руки, я быстро перешёл «к делу» и погрузился в глубину этой женщины. И скоро понял, что всё остальное – это лишь украшения у главного входа; а если в него войти, то всё, что обычно ценится в женской внешности, становится почти излишним. Жизнь происходит в том тесном пространстве, которое и делает её женщиной, – в этих сводах, ущельях… Вся сочность, мускулистость, упругость этого тела, отступив снаружи, сосредоточилась внутри. Она вертела мною, закруживала до обморока, заманивала в ту глубину, где плескались подземные озёра, а потом выталкивала и не впускала в себя, заряжая новой силой. Там не было ничего вялого, инертного – только мускулистая игра, непрерывные качели-карусели. И это не было механической работой, ничуть, – это был очаг того огня, который пылал во всём её существе. Я начал понимать, что женственность – это не субстанция и даже не форма, а энергия, и в маленьком теле она ещё больше накалена: не разлита вовне, а сжата в шаровую молнию.
Когда я познал её изнутри, то иначе стал и осязать снаружи. Именно в своей остроте и колючести, чистой структурности, можно сказать, бесплотности, это тело стало меня возбуждать. Как маленький буравчик, оно бурило меня насквозь. Все мои вкусы и пристрастия вдруг перевернулись. Женщина должна быть таким сжатым мускулом, который распирает мужское тело в то же самое время, когда оно заполняет её изнутри. Инь и ян сочетаются именно так: охватывая друг друга. Самым волшебным было соединение этих двух ощущений: я внутри того, что само внутри меня.
Вскоре последовала мажорная игра её мышц, уже не аллегро, а престиссимо; как ни старался я сбавить темп, – она довела меня до припадка и обморока. В ответ я так сдавил её в объятиях, что, кажется, что-то хрустнуло в ней.
– Я хочу быть твоей, – сказала она тихо.
«А я уже твой», – подумал я обречённо. Теперь со мной всегда будет эта молния в образе женщины, самый миниатюрный футляр плотского рая.
Она потянулась было за одеждой, но я остановил её:
– Подожди, я не могу тебя так отпустить… Какая же развязка без твоей кульминации?!
Она засмеялась:
– У меня и так была одна сплошная кульминация.
Потом, когда она одевалась, я заметил, что чашечки лифчика у неё оставались почти пустые, хотя это был наименьший размер, чтобы под платьем хоть что-то выдавалось и круглилось. Она поймала мой сочувственный взгляд.
– Это чтобы выглядеть по-женски, – засмеялась она. – А вообще все эти нашлёпки ни к чему. Вся женщина у меня внутри.