Началось всё с писем, которые она посылала ему сначала изредка, а вскоре уже почти ежедневно. Подписывалась вымышленными именами, начиная с Альры, псевдонима Марины Цветаевой в юности, – а потом меняла их по обстоятельствам и настроению. При всей своей холодности к этому жанру он втянулся в ритм и исправно ей отвечал: не на каждое письмо, но на второе-третье. Она писала ему о нём самом, о драгоценности его мыслей и слов, о том, что каждый день начинается и заканчивается чтением его романов, рассказов, статей, – и как она счастлива, что не слабеет этот поток, живая вода, утоляющая её духовную жажду. Вся эта канитель «от поклонницы» быстро заглохла бы – не таким уж он был нарциссом, чтобы любоваться на себя в каждом её письме, – если бы не её шаманский, шампанский стиль, который пенился многоцветными пузырьками изысканных и вместе с тем нарочито простецких, «народных» образов и речений.
Поначалу он прикидывал, кто бы это мог быть, не одна ли из его «бывших» или «случайных»? не мелькает ли она среди знакомых или в публике на литературных вечерах? Он пытливо всматривался, но потом понял, что этот след из прошлого всё равно не мог бы ни объяснить, ни отменить той реальности, которая быстро вырастала из их переписки. Да и не могло быть в его кругу никого с таким диковинным, диковатым складом речи.
Её волновало всё, что с ним было связано и могло бы ему помочь в литературных трудах: на остальную его жизнь она пока не покушалась. Она даже придумала для себя особую роль «за-автора» (не соавтора, боже упаси), чтобы скромно ограничить своё участие в его творчестве. Объясняла так. За-автор идёт за автором, след в след, отмечает повороты пути и подметает всякий сор. Он любит автора, и такая любовь не слепа, а вдвойне зряча. Он ничего своего в текст не вносит, но становится как бы медиумом для автора и может видеть и понимать шероховатость текстов лучше, чем тот сам. Хорошим за-автором была первая жена Леонида Андреева. Прочитает он ей свеженький кусок текста, а она, с глазами, полными любви и сожаления: «Не то, Лёнечка». Он и сам видит, что не то. Переделывает. Опять: «Нет, Лёнечка». – «Как нет? Ты ничего не понимаешь!» Но садится переписывать. Идёт к ней в третий раз – уже обалдевший и переставший что-либо соображать. Будит её. Потому что на свете уже глубокая ночь. Она безропотно слушает, ей его жалко, но со слезами: «Нет, Лёнечка». Он проклинает всё на свете и опять садится за стол. Под утро вызревает надцатый вариант. Она слушает и наконец сияет: «Да, Лёнечка, хорошо!»… Её смерть он, по сути, не пережил. Жизнь пошла по нисходящей. Другого такого за-автора у него не было…
А дальше чётко прописывала:
Это его смущало и даже возмущало: от него чего-то ждут в ответ на её «заблудшее» чувство, и он напористо ей отвечал:
Тогда она смещала фокус на отношения другого рода, которые она называла «словоитием». Его стиль, ритм, построение фразы пробирали её до мозга костей, до сладкой дрожи, до…:
Так она описывала ему своё женское состояние при чтении его прозы. И ей почему-то мнилось, что оно передаётся ему в ответ, что там, на расстоянии, он тоже сходит по ней с ума: