Приехала прямо под Новый год, привезла свечи и торт. Он уже запасся шампанским и всем, чем только можно было опьяняться и вдохновляться. Но больших запасов не понадобилось. Подняли бокалы. Прослушали краткое поздравление от партии и правительства. Пробили кремлёвские куранты. Выпили за то, чтобы в новом году исполнилось всё самое хорошее, сбылись все надежды и желания. И явные, и тайные, – добавил он, и она усмехнулась. Поцеловались прямо в губы, влажным, протяжным поцелуем. Он обнял её за талию, она прижалась к нему грудью… Чтобы он в лихорадке не разорвал воротник её праздничного свитера, она стянула его через голову. Начался «Голубой огонёк», но уже без них – телевизор остался немым и тёмным свидетелем того, что происходило в эту ночь на впопыхах разложенной софе. Он почти ничего не запомнил – это был бред, вихрь, как будто одно многорукое и многоногое существо разделяло себя на части и заново собирало.
Проснулись уже за полдень, лениво позавтракали, погуляли по снежку – солнечный день, синее небо, морозный воздух… Вернулись в постельное тепло – и снова началось это безумие, но уже осознанное, со способностью созерцать и заново этим вдохновляться. Проникал в неё сверху, распластав её руки и вдавливая в кровать, – и при этом наблюдал, как колышется её грудь в такт его толчкам, словно он играл на музыкальном инструменте и одновременно видел, как танцуют под эту музыку.
Так прошёл первый день нового года. А на второй начались дебаты. Точнее, острые, жалящие реплики, которые, как ни странно, усиливали их влечение друг к другу.
Началось с Чехословакии. Уже несколько лет прошло с того дня, когда советские танки проехались по Праге. «Граждане, отечество в опасности! Наши танки на чужой земле!» (Галич). Тема уже не слишком будоражила, и он по какому-то поводу заметил, что родину, конечно, нужно любить и, может быть, прощать ей какие-то ошибки, но патриотизм и слепота – это вещи разные.
– Это ты о чём? – вскинулась она. Вскинулась буквально, потому что в это время они лежали, прильнув друг к другу, и она выдернула из-под него своё плечо.
– Ну, например, Чехословакия.
– Ты хочешь сказать, что нам надо было дожидаться, пока там появятся американцы?
– Появились бы или нет – это ещё большой вопрос. Кроме нашей пропаганды, не было никаких свидетельств. А то, что появились мы и навязали дружеской стране свой «экспорт социализма», – это факт.
Она закусила губу и толкнула его коленом. Ссориться не хотелось, и она лишь сказала в ответ:
– Я другого мнения. А ты в политических вопросах – слабак.
– Я – слабак?
Он изо всех сил проник в неё, так что она застонала. Она схватила его за плечи, всем телом до боли вдавилась в него и ответила таким яростным натиском, что он отпрянул, а потом с новой силой погрузился в неё.
– Ты слабак! – кричала она ему.
– Сейчас ты увидишь, какой я слабак! – Он вонзался в неё так, что мог бы пробить насквозь. – Скажи честно, ты партийная? – шепнул он ей, горячо целуя и вылизывая её ухо.
– Не скажу, – ответила она. – Не хватало ещё тебе рыться в моих документах. Скажи спасибо, что я позволяю тебе рыться в себе.
– Если ты партийная, – продолжал он, – то я имею партию! Гордо имею!
Не выдержав такого глумления, она выпросталась из-под него, взметнулась своим сильным телом, опрокинула его навзничь, вскочила на него, как амазонка. Оседлала – и припустила мелкой, но твёрдой рысью, перешла на галоп и потом понеслась во весь карьер.
– Я имею всех трусов и предателей! – кричала она. – А уж такого сосунка, как ты, я отымею до сотрясения мозгов! Из тебя вылетит твоя мелкая антисоветская душонка!
Признаться, ему было нелегко выдержать этот натиск зрелой женщины, чьи мощные бёдра яростно сжимали его во время скачки, а налитые груди раскачивались над его лицом. Нагибаясь, она презрительно хлестала ими по его щекам, приговаривая:
– Это тебе за предательство!.. Теперь тебе полный п…!»
Наконец она выгнулась дугой, и её подбросило сильнейшим толчком, так что она соскочила с его конька-горбунка, но быстро оседлала опять и, сотрясаясь уже от более мелких толчков, довела скачку до победного конца.
Очень скоро его конёк опять восстал во весь рост. Это была уже не физиология, а мистика, гордость победы над сильной женщиной – и её мировоззрением, которое она сама же предаёт, столь неистово отдаваясь «врагу».
Последующие несколько дней прошли в нервных перепалках – и долгих соитиях. Всё её тело было залито его спермой, которую она не смывала, даже когда они садились за стол. Мира между ними не было, но была звериная страсть, переходящая в поединок. Она находила, чем уязвлять его, а он отвечал подвигами, которые её покоряли, – казалось, ради этого она его и подстрекала: чтобы он в конце концов выплеснул в неё как можно больше себя. Вдруг он вспомнил день их знакомства: как он боролся с волной, относившей его в море. Так было и с этим неудержимым влечением – его затягивал водоворот.