Стычки разжигали любовную ярость. Однажды она укусила его так, что стало по-настоящему больно, выступила кровь. Она её долго зализывала, пока не остановила. Заплакала, оделась, собрала вещи и ушла со слезами на глазах. Они расстались свирепыми любовниками: заворожённые и прикипевшие друг к другу, уже обречённо понимали, что их пути сходятся только здесь – и расходятся на весь окружающий мир…
Он долго всем телом тосковал по ней. Однажды получил из Ярославля вырезку с лирико-патриотической заметкой. Прочитал – стало душно и муторно. Хотел выбросить, но только скомкал, запихнул в нижний ящик стола. И почувствовал себя освобождённым, как в ту минуту, когда волна выплеснула его на берег.
Эта женщина никогда не сомневалась в себе. Она не просто верила, а знала наверняка, что жизнь – это лично ею заслуженная победа. В молодости она была хороша собой, тоненькая, с яркими живыми глазами – пробегала по университетскому коридору, вызывая круговорот мужских взглядов. Потом располнела и стала выглядеть как типичная учёная дама – степенная, остепенённая, обстоятельная; но что-то прежнее в ней иногда мелькало. Она работала в научно-исследовательском институте по довольно узкой литературно-исторической тематике, упорно трудилась в архивах, регулярно печатала академические статьи и пользовалась уважением коллег. Она не была тщеславна, не выпячивала своих талантов, но всегда была непоколебимо убеждена в своей правоте, каких бы вопросов это ни касалось: научных взглядов, художественных вкусов, бытовых предпочтений. Тщеславный человек хочет, чтобы им восхищались, а своеправый – чтобы с ним соглашались.
Однажды в житейском разговоре она упомянула, что, вопреки моде, не любит колготок, а по старинке предпочитает чулки с резинками, какие носили героини её исторических исследований. Это помогает ей перевоплощаться, проникать через знаки моды в дух иного времени. И вот эти чулки запали в мою память, точнее, воображение. Когда мы встречались на заседаниях какой-нибудь комиссии или редколлегии, я рассматривал её ноги в серых или телесного цвета чулках – и представлял, что там, под юбкой, они перехвачены тугими резинками и какую зрелую полноту бёдер они облегают.
Я надеялся, что она обмолвилась об этом со мной не случайно. И однажды пригласил её к себе обсудить особенности того исторического периода, который она изучала. Кое-какие идеи у меня уже сложились на этот счёт, да я ещё и подчитал нужную литературу.
Под чай с ликёром мы приятно поговорили о тех незабвенных годах и не слишком известных людях начала XX столетия. Я несколько раз нарочно принимался спорить – но лишь для того, чтобы быстро сдаться и признать её правоту. И кажется, само сознание правоты зажигало её и подливало блеск в её глаза не меньше ликёра. Мне вдруг подумалось о том, что состояние правоты может действовать как афродизиак. А может быть, это и есть тот наркотик, который одурманивает целые народы и ведёт их на войны и революции?
– Я рада, что сумела вас убедить. – Её лицо, обычно довольно холодное, расплылось в улыбке.
Наконец я осмелился её спросить:
– Вы как-то упомянули, что носите чулки с резинками. Я даже не представляю, как это выглядит. А ведь в то время, о котором мы говорим, почти все женщины так одевались. Без этой бытовой детали трудно вообразить их жизнь. Не могли бы вы, для воссоздания исторической атмосферы, показать мне, как это выглядит?
– Так просто показать? – переспросила она, удивившись меньше, чем я ожидал.
– Да, просто так.
Она приподняла юбку, обнажив сдвинутые бёдра. От их наготы, белизны, полноты у меня потемнело в глазах. Концы серых чулок были подхвачены сиреневыми резинками, которые туго обтягивали ляжки и, казалось, даже врезались в них.
– Не больно? – спросил я внезапно охрипшим голосом. – Не врезаются?
– Нет, не особенно. – Она оттянула одну из резинок, под которой показались мелкие бледно-розовые отпечатки.
Я задохнулся.
– Можно потрогать?
– Потрогайте, если вам интересно.
Я провёл пальцем по этим отпечаткам. Они были осязаемы, хотя и неглубоки.
– Мне кажется, немножко натирает? Нет? – И потом, как будто бросившись с обрыва: – Но это так красиво! Можно поцеловать?
– Для воссоздания исторической атмосферы? – Она усмехнулась.
Я опустился на колени и, оттягивая резинки, прижался губами к этим рубчикам. Бережно сдвигая и отпуская резинки, исследовал этот старинный механизм и продолжал целовать его следы. Потянулся выше. Она остановила меня рукой. Чуть выгнулась, приподнялась, раздвигая бёдра. А когда я зарылся в них лицом, вдруг резко их сдвинула, охватив мою голову тисками туго сжавшейся плоти. Я чуть не задохнулся, а она, не выпуская меня, стала жёстко перебирать пальцами мои волосы. Я нащупал резинки и попытался их стянуть.
– Предметный урок истории, – засмеялась она. Распахнула ещё шире бёдра и ещё крепче охватила ими мою голову, словно стараясь затолкнуть в себя.