– Если есть у них время на такую канитель, значит и на меня найдётся, чем я хуже какой-то ерунды: две в одни руки.
– А почему в конце?
– Так он в этой очереди ещё не постоял, ему уйти из неё не жалко.
Так он и не понял, в шутку она или всерьёз, – насмешки в ней было много, но и нежности тоже.
Положила его руку себе на грудь. Спросила:
– Можешь не снимать, пока не проснёмся?
– Всю ночь? – спросил он.
– Всю ночь.
Но ночью проснулись – и опять у них началось плутание по плоти, почти до утра. И опять перед утренним сном она положила его руку себе на грудь. Проснулись оба уже в полдень, одновременно. Приоткрыли глаза. И себе не верят – его рука лежит на её груди.
– Неужели не снимал? – спрашивает она.
– Может, и снимал, но клал на место. С этого ведь всё и началось.
Так он и остался на этом самом месте. И вместе они выстояли потом всю длинную очередь жизни.
На железной дороге охватывает чувство необъяснимого одиночества и тоска по невозможной встрече. Недаром она железная, и чем бросить ей вызов? Самым живым и нежным в себе.
Он вышел в тамбур покурить. Вскоре рядом с ним встала женщина. С высокой грудью, подрагивающей от качания вагона. Вдруг он почувствовал её руку на своём заповедном месте – испытующую ласку. Он выбросил сигарету и прижал её ладонь к себе. Так они постояли минуту, вместе вжимая её ладонь в набухавшую плоть. Другую руку он положил ей на грудь. Они стояли рядом, с перекрещенными руками, с ладонями, прижатыми друг к другу в местах встречного напора и силы.
Хлопнула дверь освободившегося туалета – и они ринулись туда. Он захлопнул крышку унитаза, она наклонилась над ней, он подошел сзади… Это продолжалось минут пять. Он оделся и вышел в тамбур, подождал, пока она выйдет из туалета, забежал туда и быстро омылся. Когда вернулся, в тамбуре её уже не было, как и в вагоне. Он увидел из окна, что она вышла на платформу на следующей станции. Поезд двинулся дальше.
Бывает, вся жизнь пролегает ровно, как наезженная железная колея, со своим расписанием, станциями, светофорами. Через месяц ей почудилось, что она беременна, и вместе с ужасом возникло на минуту желание родить – в память о том безумии, которое накатило на неё тогда единственный раз в жизни. Но всё образовалось, она образумилась, жизнь вошла в свою колею, впереди показался очередной светофор…
Поезд тронулся. Они ещё посидели, посмотрели, как он набирает скорость, несётся через пригороды, выбегает на ширь лесов и полей. Он задвинул щеколду в купе, задёрнул занавеску. Обнял её – она положила голову ему на плечо. Приподнял свитерок, погладил по спине – она стащила его через голову. Его поразило, с какой готовностью и даже опережением она отвечала на каждый его жест. И вот уже поезд мчал их и, как пылкая третья сила, подталкивал, прижимал друг к другу. Впервые в его жизни это была любовь на троих: он, она и поезд. И она отдавалась им обоим – так раскидывала руки, словно хотела вобрать не только его, но и стремительную мощь этого чудовища. Потряхивание на шпалах, перестук колёс, разгон, ускорение и замедление, мелькание огней и теней – всё это вливалось в их близость небывалым размахом ощущений, слепляло в один переминающийся комок.
Это была первая их встреча наедине, он и мечтать не мог о таком счастье. До этого они по воле случая гостили три дня в одном доме: она как родственница хозяев, а он как их коллега. Было много разговоров о политике, об искусстве, о Западе и России, об интеллигенции и эмиграции. Хозяева рано ложились спать, а они подолгу засиживались на кухне и говорили, говорили… Она не так давно закончила исторический факультет, но работала по другой специальности и ещё не знала, чем хочет заниматься, – находилась в свободном плавании. У неё были ясные глаза, пытливый ум, она следила за развитием мысли, умела задавать точные вопросы и любила вместе искать ответы. Ему подумалось, что они могли бы стать хорошей парой, если бы не бродили по миру так вольно, если бы возникла какая-то нужда, война, бедствие, которое прибило бы их друг к другу. Но это были досужие, туманные мысли, и никаких романтических жестов или намёка на флирт между ними не возникало. К полночи допивали свой чай или бокал сухого вина и расходились по разным комнатам.
Ему предстояла поездка по нескольким городам с лекциями. И вдруг возникла мысль и ей поехать с ним – проветриться, осмотреть памятники, побродить по музеям. Родственники отнеслись к этому с пониманием и даже одобрением. Пусть прокатится. Он – известный человек, надёжный, солидный, лет на десять её старше. Отправляясь на вокзал, он не мог и вообразить, что так всё сложится, – что, едва они останутся наедине, их так сильно бросит друг к другу. «Неужели это поезд, дорога?» – думал он, разглядывая её побледневшее лицо с сомкнутыми веками. Она изредка раскрывала глаза, в которых роились сны, и снова засыпала, а он начинал влюбляться в неё, именно такую, уставшую от него, изнеможённую, и уже боялся, как бы это его чувство не зашло слишком далеко.