– Не помню, – ответила она, – но легко представляю, что это могло значить. Ты от каждого моего каприза начинал скорбеть, чуть не слёзы лить. А разве девушке это нужно?
– Но тебе было всего пятнадцать.
– Ну и что? А Джульетте тринадцать.
– И что я должен был делать с кисейной барышней?
– Не быть кисейным мальчиком. Надула губки – надо их поцеловать!
Но это потом, потом… А тогда родственники уехали, он писал ей письма, она едва отвечала, три года он жил воспоминанием о ней и надеждой на новую встречу, потом это всё растворилось во времени, оставив светло-рассеянный след. С тех пор они несколько раз пересекались в треволнениях взрослой, торопливой жизни, когда уже было не до воспоминаний, оставался лишь слабый долг дальнего родства: как дела? как дети? рад за тебя! чем могу помочь?
С той первой влюблённости прошла почти целая жизнь, и вот однажды, уже достигнув возраста зрелого одиночества, они встретились на юбилее у общих родственников. Гости уже разошлись, хозяева позёвывали и домывали посуду на кухне, а они всё не могли наговориться. Он ближе наклонился к ней, пытаясь вспомнить её запах, и вдруг, неожиданно для себя, поцеловал в щёку.
– Узнал наконец! – усмехнулась она и ответила поцелуем в губы.
Потом они несколько дней бродили по выставкам, паркам, заходили в кино, обнимались в темноте. И шутили о том, что, если бы не расстались после той первой встречи, могли бы уже скоро отметить золотую свадьбу. Он испытывал колебание – вернуться в прошлое, сблизиться с той девочкой в кисейном платье? Что-то вроде педофилии или кровосмешения?.. И вдруг он почувствовал прилив тепла во всём теле, осознав, что она его ровесница. Как будто прорвало наконец плотину застоявшегося времени и оно сразу нахлынуло на него и затопило.
У него было редкое для мужчины свойство: влюбляться он мог в кого угодно, но по-настоящему его волновали только сверстницы. Он не мог понять пожилых, которые сходят с ума по юным, всё бросают к их ногам, отрекаются от семьи, достоинства, а главное, от глубины прожитого. Только женщина, уже вобравшая в себе равновеликий жизненный опыт, воспринималась им как душевно и телесно близкая, способная сочетаться с ним в одну плоть, пережить напряжение близости, дрожь счастья. И эта Настя была совсем другой, чем та, – в её голосе звучала хрипловатая нота, в жестах чувствовалась жёсткость; она не любила, когда её называли Настей, и, кроме самых близких, всем представлялась Анастасией. Как будто все эти сорок лет они блуждали по пустыне и наконец достигли «земли обетованной»: она впитала в себя время и стала непоколебимо земной. Перелистав «Дон Кихота», он нашёл то, что говорит об Альдонсе Санчо Панса: «Девка ой-ой-ой, с ней не шути, и швея, и жница, и в дуду игрица, и за себя постоять мастерица… А уж глотка, мать честная, а уж голосина!.. А главное, она совсем не кривляка – вот что дорого…»
Не для того ли были все его труды по расширению сердца, чтобы первая любовь могла перевоплотиться в последнюю? Есть два пути: от Альдонсы к Дульсинее – и обратный, более сложный. Даже сам Дон Кихот не сумел его одолеть, оставшись витать в облаках. И теперь маленькому донкихоту предстояло пройти этот путь без опоры на предшественника: от своей прежней Дульсинеи – к нынешней Альдонсе.