И так вместе, чуть спотыкаясь и путаясь в четырёх ногах, они дошли до двери и до кровати. Не обращая внимания на беспорядок в квартире. Им было всё равно, что вокруг: стены, шкафы – или лес, море, луна. У него было удивительное чувство, что это не женщина, которую он познаёт впервые, постепенно осваивает чужое, – а жена, с которой он слепляется потому, что они уже двадцать лет единая плоть. Они не бросались навстречу друг другу, ища пронзительные пути к слиянию, – а, как слитная масса воды, переливались из конца в конец кровати, плескались, как озерцо, по которому гуляет свежий ветер. Поднимаются и опускаются волны, мерная качка – и вдруг сильный всплеск, толчок – и снова качание, штиль, засыпание, – и опять пробуждение, новый порыв ветра… Медленно, влажно, без горячки, но таинственно и как будто потусторонне. Реальности вокруг не осталось. Через голубоватые занавески рассеянно лился свет неизвестной планеты. Тишина. Только дыхание и шёпот… От её шёпота у него стало щекотать в ухе, и он потёрся им о её плечо. Заметнее стали морщинки у глаз. Он вдруг подумал о ней как о старушке, и эта мысль почему-то обрадовала его. Любить её до конца жизни…
К утру следующего дня они ощутили голод, выпотрошили холодильник, умножив беспорядок на столе, – и снова поплыли друг в друге, качаясь на волнах. Ему вспомнилось, о чём они договаривались только вчера.
– Гейзеры. Голубая лагуна. Вода такой же температуры, как человеческое тело, – тридцать семь. И густая консистенция: лава, кремний, кашица из белой глины… Каково?!
– Господи, ну зачем нам Исландия! – отозвалась она. – У нас здесь с тобой точно такая же температура и консистенция… Белая мнущаяся глина, лепи сколько хочешь. – И тут же добавила: – Ну конечно, летим. На Луну. Заказываем билеты.
И вдруг он ясно ощутил, что изменилось за прошедший день – и за двадцать лет. Тот горячий свет, долго хранившийся в солнечной батарейке, превратился в лунный. Рассеянный, прозрачный, серебристый, без ожогов и резких теней. Но это тот же самый свет, одолевший расстояние от одного светила до другого. То, что случилось с ними, – явление астрономического порядка. Чтобы снова встретиться, они должны были порознь совершить длинный перелёт на другое небесное тело. И вот они здесь…
…Он в короткое время пленился ею, чего она так-таки никогда и не узнала…
У каждого мужчины, помимо донжуанского списка, есть донкихотский, которым он предпочитает ни с кем не делиться. Список напрасных обольщений, поражений и сокрушённых надежд.
На старости лет он открыл в себе эротомана и донкихота. Вдовец, пенсионер, сидеть бы ему на солнышке в ожидании вечного покоя, – так нет, началась самая деятельная фаза его жизни. Он называл это «расширением сердца». Пережив смерть жены, он осознал: всё, что нужно человеку, – это любовь. На себя он махнул рукой, а вот женщины ему остались небезразличны. Если уж донкихотствовать, то не на полях сражений, а на просторе смелых созерцаний: мысленно превращать каждую Альдонсу в Дульсинею. Если же она и сама увидит себя прекрасной в его глазах, тем лучше. Есть два знаменитых изречения. Мужское, пророческое: «Красота спасёт мир». И проницательно-женское: «Красота в глазах смотрящего»[6]. Значит, правильным созерцанием можно спасти мир, привнести в него красоту. Он поставил перед собой почти невыполнимую задачу: влюбляться даже в случайную прохожую. Каждая заслуживает хотя бы минуту влюблённости, которая преобразит её в волшебное существо. При этом влюбляться не без разбора, а именно с разбором. Понять, что такого особенного есть в каждой, что завораживает и пленяет. Можно ли найти какую-то универсальную формулу? Ведь почти в каждую женщину кто-то когда-то, пусть ненадолго, был влюблён, а значит видел в ней то, что достойно любви. Но это значит, что и ему самому нужно находить в себе разных людей. Женщина с серебристыми волосами, высокая, статная, с гордо поднятой головой… И толстушка, с маленькими, но живыми глазками, пухлыми губками… Нужно совмещать в себе разных мужчин, чтобы влюбиться в обеих.