При всех различиях в характере, умственных и физических возможностях во владениях всех упомянутых старшин вся наша жизнь всегда организовывалась согласно уставам и утвержденным распорядкам дня. Слово «дедовщина» было нам неизвестно, его вообще не существовало в нашем лексиконе. Не скажу, что все мы жили, как братья, что все мы были друг другу близкими товарищами. Но скажу честно и откровенно, нисколько не желая идеализировать нашу солдатскую жизнь, – в непредвиденных обстоятельствах мы никогда не пробегали мимо друг друга, не жалели мы уступить друг другу и индивидуальный пакет. Ушла в безвозвратное прошлое военная солдатская солидарность, взаимовыручка, поддержка и сочувствие. Новая жизнь во время известных радикальных перемен породила между людьми волчьи законы и в мирной, и в военной обстановке. Не скажу, что память о моей солдатской службе не сохранила случаев несправедливости, бессердечия, солдафонства ретивых «отцов-командиров», но служить всегда было легче не там и не тогда, когда командирами были безвольные, с виду добросердечные, но бесхарактерные люди. От многих таких приходилось и пострадать. Но не это было главной издержкой службы. Одна лишь потеря была по-настоящему невосполнима с точки зрения дальнейшей жизни – потеря восьми лет жизни, в результате чего я надолго отстал в решении своих личных жизненных вопросов, отстал не только от тех, кто сумел уберечься от войны (таких прохиндеев было немного), но и от тех, кому посчастливилось демобилизоваться сразу после окончания войны.
Двадцать восьмого марта тысяча девятьсот пятидесятого года мы, последние остатки солдат военной фронтовой поры, вышли за ворота своей полковой казармы. Вышли не в самоволку, не с увольнительной, а с проходным свидетельством о долгожданной мобилизации. Мы сдали свою боевую службу солдатам и сержантам, подросшим до нее уже в послевоенную пятилетку. А мне она снится до сих пор во сне и видится наяву. Мне все еще снятся горькие и страшные картины боевой солдатской жизни. На меня в них идут в атаку здоровые и рыжие фрицы, а моя винтовка не стреляет. Я дергаю спусковой крючок и просыпаюсь в холодном поту. Снятся мне мои дорогие, справедливые и добрые отцы-командиры. Я почти всех узнаю по именам с благодарностью и уважением. Снятся и попадавшиеся на солдатском пути и бессердечные, и ретивые в службе начальники. Но я и их теперь не обижаю недоброй памятью. Они тоже научили нас по-своему не брать с них плохого примера и не быть на них похожими. Снятся мне друзья-однополчане. Я называю их живыми именами, даже тех, которые ушли из живой памяти. Всем им я обязан взаимной поддержкой в трудных и опасных буднях войны. С ними вместе я учился преодолевать эти трудности, учился исполнению солдатского долга, учился ценить солдатскую дружбу, солдатскую пайку и взаимную верность. Жалею я с ними только об одном – у многих война отняла жизнь в самые дорогие юные годы, многих искалечила ранами и обрекла на долгие болезни и мучения. А у тех, кого война сохранила целыми и невредимыми, она отняла так много времени, которое мы теперь догоняем и догнать не можем.
Мы, живые и отслужившие так много и долго, вышли за ворота нашей казармы с легким радостным чувством свободы, но, увы, с совсем легкими чемоданчиками, которые мы успели и смогли купить на деньги, полученные из расчета один к десяти после девальвации как вознаграждение за участие в Великой Отечественной войне. Нас никто у ворот не встречал, громко не приветствовал и не поздравлял с исполнением солдатского долга. Дома нас ждали только уставшие ждать родители. Торжественные послепобедные встречи и поздравления давно уже отзвучали. За отданные нами Родине сверх нормы четыре года послевоенной жизни те, которым посчастливилось вернуться домой раньше нас, успели окончить вузы, сделать карьеру, устроиться в жизни, обзавестись семьей. Свой университет я мог начать только в двадцать пять лет. Они исполнились мне ровно за месяц до моей демобилизации. Оказалось, что все-таки я правильно поступил, что на войну ушел в неполных семнадцать лет. Вернувшись с нее через восемь лет, я все еще был молодым. Не осознавая тогда, я совершил поступок, который сохранил мне резерв молодости, которая так оказалась мне необходима для нелегкой дороги в новую жизнь. Мне буквально через два месяца предстояла вторая экзаменационная сессия в Московском университете, которую я уже должен был сдавать студентом дневного отделения исторического факультета. И это уже была моя первая и главная удача в начинающейся жизни. А через четыре года я не догнал, а встретил наконец свою любовь и счастье. Она успела подрасти к моменту окончания моей учебы в университете. Но об этом, может быть, будет своя повесть.
Год 1929. Детвора с Чулковского двора. Дом 53 по улице Третьей Мещанской. Я во втором ряду, четвертый справа
Год 1932. Тот же Чулковский двор.
Я первоклассник, сижу внизу слева.