Свою первую студенческую зачетную и экзаменационную сессию я сдал успешно. Было на ней всего два экзамена – по этнографии и по археологии. Первый принимала доцент Шаревская, и я удивил ее своими знаниями по вопросу террасного способа земледелия у горских народов. Несмотря на то, что я ошибся в датах путешествий Крашенинникова, она поставила мне в зачетку первую отличную оценку. Археологию я сдавал недавно скончавшемуся профессору Даниле Антоновичу Авдусину. Тогда он был еще только аспирантом. Помню, что в билете был вопрос о раннесредневековом оружии, о мечах Каролингов и Капетингов.
Сам Данила был тоже из недавних солдат и выставил мне по солидарности «пять». В археологии тогда я еще глубоко не разобрался, но бывший солдат отметил мое старанье. До экзаменов я успешно сдал все зачеты, в том числе так пугавшие меня по латыни и по древнерусскому языку. С тех пор помню текст из русской летописи, который я должен был разобрать по грамматическому составу и синтаксису: «И потом начата княжити сынове его и родичи его. И между ними были брани мнози». А в итоге разговора с экзаменатором оказалось, что он был мой земляк из города Мценска.
Зачет по истории партии принимал у меня наш лектор Георгий Семенович Гунько. Хороший он был человек, из недавних военных политработников, но лектор был плохой. С хорошими лекторами, настоящими учеными-профессорами я встретился, став студентом дневного отделения. А произошло это в конце второго семестра.
Наконец в январе 1950 года пришел приказ о демобилизации солдат и старшин моего возраста из войск МГБ (тогда наша дивизия и все внутренние войска состояли в подчинении этого грозного министерства). Два месяца по праву командир дивизии Пияшев подержал нас после этого в строю. Но все же пришел наконец тот долгожданный день, когда перед нами широко раскрылись ворота в новую жизнь, которую я еще по-настоящему не знал. Ушел-то я из дома шестнадцати лет от роду. Тогда я не представлял себе всех сложностей жизни взрослого человека. Почти восемь с половиной лет она состояла из обязанностей выполнения приказов и распоряжений командиров и начальников. Жизнь моя регламентировалась воинскими уставами и охранялась государством. А поил, одевал, обувал и следил за всеми моими надобностями старшина. Он зычным голосом поднимал нас утром с кроватей, нар или из-под плащ-палаток, гонял на зарядку, проверял по форме 20, строил и водил на завтрак, обед и ужин и в боевой обстановке приносил все на передовую. Он водил нас в баню, на дезобработку, стриг наши отросшие волосы, водил в кино, гонял на вечерние прогулки. Своим оком он видел все и никому не делал скидок ни на партийность, ни на происхождение, ни на физическое состояние. Строже, чем старшина, тогда у нас в армии чинов не было. Не случайно всех своих старшин я помню до сих пор. Первый был рыжий огромный Бурдучкин в Истребительном мотострелковом. Там же стал им бывший милиционер Иван Иванович Мерзляков. Потом в артиллерийской противотанковой батарее – Николай Лукин, который очень умело распоряжался нашим конным хозяйством. Лошадям у нас было отдано все предпочтение. Может быть, только поэтому нам и удавались все наши боевые маневры и переходы. В роте автоматчиков старшиной у нас был Евгений Тараканов, спортсмен, мастер по штыковому бою и фехтованию, неутомимый бегун на тридцатикилометровых марш-бросках. С ним никто не отставал. Если было нужно, он тащил, бывало, на себе двоих, а остальных выбившихся из сил поручал командирам отделений. В пятой стрелковой роте 2-го полка, а затем и 1-го был Платон Самойлов, огромный и тоже рыжий с круглым, плоским, как блин, красным лицом мужик. В размышлениях он был не силен, но на соревнованиях по перетягиванию каната его команда побеждала всегда. А Митьку Антипова за то, что тот послал его однажды куда подальше, он приговорил к аресту на гауптвахте и в записке об аресте лаконично написал: «…за дисклокацию старшины!». Последним старшиной у меня был истинный хохол Харченко. Службу он знал от «А» до «Я» и был в ней непреклонен.