В то время не только лингвисты, но и историки, и философы, и все обществоведы, да и ученые-естественники были вовлечены в дискуссию по теоретическим проблемам языкознания и находились под впечатлением замечаний И. В. Сталина по этому предмету и о состоянии науки в целом. Не имея возможности разобраться в тонкостях этого научного спора, мы, как и большинство не посвященных в проблемы конкретной и теоретической лингвистики, восприняли замечания нашего Вождя и Учителя как объективную, непререкаемую истину, будучи готовы присоединиться к борьбе против абстрактных «немарксистских» теоретических построений академика Н. Я. Марра о происхождении и закономерностях развития языка вообще и языков народов мира в частности. Встать на защиту марксизма в этом вопросе нам помог наш латинист Домбровский, «мичуринец и лысенковец советского языкознания» без степени и звания. Мы все сразу же восприняли его утверждения о закономерностях развития человеческого языка в строгом соответствии с этапами развития социальных и экономических отношений между людьми в качестве своего собственного идейного оружия. Один из его постулатов я помню до сих пор. Наш латинист утверждал, что в процессе общения людей единственное число в языке появилось прежде множественного. Аргумент в доказательство этого был прост – человек, сам по себе не связанный с коллективными отношениями собственности, должен был исходить из собственного Я и собственных же эгоистических представлений и о себе, и об окружающем мире. «Мой палец», «мой нос», «мой каменный топор», «мой род» и т. д. и т. п. И только по мере осознания себя в коллективе он стал употреблять понятия «мы», «наше», «ваше» и т. д. и т. п. Мы были в восторге от этого простого решения загадки. Я, например, сразу понес этот постулат в нашу казарму и стал пропагандистом «мичуринско-лысенковской» идеи нашего латиниста среди своих командиров и солдат. Абсолютное большинство страшно удивились, почему не сами они додумались до этого. Но один скептик все-таки нашелся, он сначала было восхитился смелостью мысли, но потом, по своей сермяжной натуре, вдруг как-то виновато спросил у меня: «А как же? Ведь у того древнего первочеловека был не один палец, не одна нога, не одна жена и т. д. и т. п.» Этим недоумением постулат Домбровского был повергнут. Это тоже было очень просто понять. Замеченного противоречия я сам объяснить не мог и на следующем занятии высказал латинисту свои сомнения. Он не имел времени объяснить мне такой пустяк, ибо просвещал нас дальше о классовой сущности языка, о борьбе демократических и тоталитарных начал, о происках антимарксистов, не признающих его «мичуринскую» теорию языкознания, о бюрократизме в науке и зажимщиках критики. В изложении и пропаганде своих взглядов, в неустанной борьбе со своими безымянными противниками Домбровский был подлинно неистов, неукротимо одержим и беспощаден. Этой революционной неукротимостью он заряжал и нас до тех пор, пока мы сами не вникли в некоторые сложности проблем марксистской теории познания и пока не раскусили простую склочность натуры нашего «добросовестного мичуринца языкознания». Возражать ему нам мешала одержимая страдальческая внешность этого непонятого и неоцененного по заслугам борца за истинное понимание творческого марксизма. Был Домбровский высок, худ и с лицом измученного человека. Глаза его были злыми, тонкие поджатые губы тоже свидетельствовали об этом, а над ними свисали зловещие усы католического инквизитора. Очарование от его теоретических бредней прошло быстро. Но наблюдать его мне довелось еще долго, вплоть до времени, когда я стал студентом дневного отделения. Домбровский, как правило, если не был болен, всегда выступал на всех партийных собраниях не только с критикой своих теоретических противников, но чаще – с разоблачением бюрократов и зажимщиков критики на нашем факультете и во всем Московском университете. Сначала с ним спорили, пытались в чем-то убеждать, разъяснять, но пришло время, когда к его злопыхательству стали относиться как к театральному действу. «Мичуринец языкознания» превратился в комедианта, забыв, что многие его «сигналы», адресованные инстанциям, где-то проверялись, изучались, а по некоторым из них, возможно, принимались недобрые решения. Потом мы узнали, что когда-то Домбровский был левым эсером и к «творческому марксизму» пришел, преодолевая свои прошлые идейные и политические убеждения. В этом ему помог, как он рассказывал, один случай. Однажды где-то в русской деревне он, как левоэсеровский пропагандист, был избит крестьянами, после чего он решительно примкнул к большевикам и сразу стал самым ортодоксальным, самым одержимым в борьбе за искоренение всех пережитков прошлого и творческое развитие марксизма. А сколько в наши революционные лихолетья было таких «большевиков»! И большевизм ли был причиной, породившей многие крайности, ошибки и поступки, вольные или невольные, которые принесли так много вреда истинной коммунистической идее в политике руководства нашим общенародным делом после Великого Октября? Мы и не заметили, как Домбровского вдруг не стало на нашем факультете. В конце концов он надорвался в своей неукротимой борьбе с ветряными мельницами и помер как непризнанный рыцарь совсем не печального образа.